Страница 39 из 73
– Да, у нас тут до него был другой священник, отец Симон. Спокойный такой, внимательный. Со всеми разговаривал без пафоса, не грозил карой Божьей. А просто просил поступать по-человечески. Если кто что плохого сделает, там подерется или поругаются люди, так спокойно объясняет, что не по-христиански это, что человек этим и отличается от животных, что может смирять свои страсти и поступать разумно. Вот и призывал всех быть, прежде всего, людьми. Его все очень уважали, нередко приходили с ним по обыденным делам советоваться, просто поговорить. Такой священник действительно духовно окормляет паству. А этот только запугивает и веру ту же выхолаживает, заменяя ее духовную составляющую на формальную, ритуальную, внешнюю сторону соблюдения обрядов.
Железманов кивнул головой. Он был глубоко согласен с учителем. «Священник – особая профессия. Впрочем, как врач, учитель, судья. Этим можно заниматься только по призванию, и призвание это особое. Как отбирать на такое служение действительно способных и достойных? Ведь авторитарный отец Серафим тоже думает, что он на своем месте. А я? Я на своем месте? Я впоследствии хочу стать судьей. Смогу ли я быть всегда искренним и справедливым, уберегусь ли от профессионального равнодушия?» – опять задумался Петр Андреевич. Ему нравилась его работа, он старался делать ее честно, но, когда его постигали профессиональные неудачи, он начинал погружаться в рассуждения о том, насколько правильно выбрал свой жизненный путь. По молодости ему пока было неведомо, что профессиональные неудачи являются частью становления профессионала в любой сфере деятельности.
От размышлений на эти глубокие философские проблемы Железманова отвлек Анисимов:
– Думаю, что настало время познакомиться с этим Сергеевым и спросить его, откуда у него куча конвертов. Вы случайно не знаете, он ни с кем активной переписки не ведет? – спросил сыщик у учителя.
– Думаю, что нет. У нас тут все на виду, если бы кто-то получал много писем, мы тут все это знали бы.
– Ладно, пойдем и спросим, – призвал Егор Иванович к решительным действиям.
Вышли из школы, кликнули старосту, которого попросили дожидаться на улице (при нем было бы несподручно говорить откровенно, на лице написано, что в случае чего донесет на любую мелочь):
– Давай веди нас к дому Сергеева и возьми еще кого-нибудь, нам понятые нужны.
Пришли в дом к Сергееву. Войдя в дом, староста по привычке оглянулся на красный угол и, не найдя икон, сплюнул и начал упрекать хозяина дома:
– Тьфу, лба даже перекрестить негде, смутьян ты, от веры православной отказался, иконы из дома повыкинул. Разве можно так? Вот пришли по твою душу судейские и из полиции, пойдешь теперь по этапу. И поделом тебе.
– Чему быть, того не миновать, – смиренно ответил крестьянин, а потом стал поучать: – А иконы – это только видимость одна, а не благодать. В Святом Писании сказано, что Христос и апостолы не поклонялись иконам. Подумайте сами, кто эти иконы делает? Какой-то владимирский или рязанский мужик берет доску, малюет на нем изображение и называет ее Спасителем. А Спаситель он один, на небе! – в конце речи он торжественно поднял палец к небу.
– Ладно, мы не на богословские темы дискуссии пришли вести. Твой переход в молоканство нас не интересует. У нас разговор более земной, – остановил его Зазнаев. – Мы должны обыск у тебя сделать.
– А по поводу чего тогда обыск? Я ни в чем плохом не замешан, – не понял крестьянин.
– А вот это мы сейчас и выясним, – спокойно сказал Анисимов и прошел к полкам с посудой. Обыск начался. Сарафанное радио не подвело: в сундуке обнаружилась большая связка писем.
– Так, это что такое? – несколько торжествующее произнес Егор Иванович, выкладывая находку на дощатый стол.
Оба следователя рванулись к столу рассматривать конверты и открытки. Многие из них также пострадали от снега: конверты имели разводы, чернила потекли, но почтовые штампы читались очень легко. И можно было не сомневаться, что это те самые письма! Именно эту корреспонденцию вез погибший почтальон! Они напали на реальный след.
– Вот, это то, что мы искали, – стараясь не демонстрировать волнение, произнес Иван Васильевич, перебирая конверты. – Давай рассказывай, откуда у тебя это? Надеюсь, что ты не будешь нам сочинять, что это твоя переписка. Письма адресованы не тебе, а разным людям. Вот письмо из Касимова от какой-то госпожи Христонасущенской во Владимирскую губернию к господину Евдокимову. А вот письмо из Касимовского уезда от господина Мусатова в Воронеж господину Чурсину. Это что, все твои знакомые?
– Нет, я никого не знаю. Так я и думал, что меня эта находка под монастырь подведет, – расстроился крестьянин. – Вот сгину теперь на каторге зазря, а я ведь ни в чем не виноват. Вот попал, попал как кур в ощип, а ведь не виноват я ни в чем.
Сетования Сергеева выглядели достаточно искренними. Было видно, что мужик на самом деле обескуражен.
«Интересно, с чего он так расстроился? Знал, что поступает не хорошо, заранее боялся и сейчас скорбит, что тогда своих страхов не послушал, или не виноват, и сейчас сетует, что зазря как кур в ощип попал?» – подумал Петр Андреевич и включился в допрос. Сейчас его участие могло быть очень полезным для следствия и, может, для этого незадачливого мужичка.
– Ты погоди пеплом голову посыпать. Давай рассказывай все честно, где ты взял эти конверты. Если ты виноват, тебе это все равно поможет, облегчит твою вину, а если ты не виноват вообще, то твой честный рассказ и нам поможет, и, конечно, поможет тебе. Зазря мы тебя в тюрьму сажать не будем, – фактически Зазнаев и Железманов интуитивно не сговариваясь стали разыгрывать старый следственный прием: игра в доброго и злого следователя.
Сергеев повернулся в сторону молодого человека:
– Я знал, что это добром не кончится.
– Что именно? Откуда у тебя письма?
– Я их нашел. Точнее, их нашла моя жена и принесла их домой.
– Хм, нашел, – недоверчиво хмыкнул Зазнаев. – Как что похищенное обнаружим, так «нашел». Может, ты еще ценные бумаги нашел? И ружье у тебя имеется?
– Ружье у меня имеется, ваше благородие, только я стрелял из него в последний раз очень давно. А письма, я правду вам говорю, жена моя нашла. Домой принесла. Я когда их увидел, то забранился, – клялся крестьянин.
– Давно твоя жена письма принесла? – продолжил играть доброго следователя Петр Андреевич.