Страница 98 из 136
– Глубоко они не заходили. Но мы все промокли, и я обрадовалась, когда пришла служанка из дома и сказала, что детям подают чай.
– А где его подавали?
– На веранде. В одном конце накрыли для детей, в другом для взрослых. – Сунанда глубоко вздохнула и спросила: – Нужно еще рассказывать?
– Все, что вы скажете, останется между нами. – Первин дотронулась до ее руки. – И если рассказать все как есть, может стать легче. Не попробовав, не узнаешь.
Сунанда немного помолчала, потом продолжила шепотом:
– Когда я уже подходила к веранде, вышел слуга и сказал: мемсагиб не нравится, что я хожу перед гостями в мокром сари. Он сказал, что присмотрит за детьми и чтобы я пошла и высушила одежду. Указал на домик, стоявший у самой воды, – я туда уже раньше заходила обсушить детям ноги. Я знала, что там внутри есть полотенца, поэтому согласилась.
– Слуга проводил вас туда?
– Нет. Я побежала по песку, чтобы надолго не отлучаться от детей, потом в последний раз взглянула на виллу, прежде чем зайти. Слуга действительно смотрел за детьми.
– А что было потом?
– Я вошла внутрь и… – Сунанда содрогнулась и уронила лицо в ладони.
Первин заговорила как можно мягче:
– Все в порядке. Вы больше не там.
Сунанда продолжила чуть слышно:
– Я заперла дверь. Думала, что там безопасно. Но ошибалась…
– Вы поступили совершенно правильно! – Первин обняла Сунанду за плечи, но та так и не подняла глаз.
– Я вытерлась. – Долгое молчание, а потом Сунанда прошептала: – Уже завязывала сари, и тут он пришел с другой стороны.
– Какой стороны? – Первин решила начать с этого, а не с вопроса, кто именно пришел.
– В домике было две комнаты – я толком не разглядела, что и как, потому что было довольно темно. Видимо, второй вход тоже был. Но вошел он совсем тихо.
Первин так явственно представила себе эту сцену, что ужас, который испытывала Сунанда, заклубился и у нее в голове.
– Я крикнула, что извиняюсь, – думала, он рассердился, что я забралась в домик без спроса. Но он ничего не сказал, просто толкнул меня на землю. От него пахло спиртным, той штукой, которую вы мне давали у себя в доме. Я отвернулась и закричала – думала, кто-то услышит. – Голос Сунанды сорвался, и заговорить снова она смогла только через несколько секунд. – Он ударил меня по затылку. Я думала, он меня убьет.
– Какой кошмар. – Первин чуть не всхлипнула, наконец-то услышав всю правду. Она знала, что вряд ли клиентка согласится потом вернуться к этому разговору – значит, нужно сейчас выяснить как можно больше. – Это был тот слуга, который велел вам просушить сари?
– Это был не слуга. Богатый человек. На пальце у него было тяжелое кольцо, я почувствовала, когда он меня придавил. – Сунанда наконец-то оторвала ладони от лица, медленно подняла голову и посмотрела на Первин. – Больше я ничего не помню.
Первин вытянула руки, взяла влажные ладони Сунанды в свои.
– Вы вели себя совершенно правильно. Что было потом?
– Я услышала голос мотабхаи. – Сунанда говорила совсем тихо, но уже спокойнее. – Он пришел и спас меня, но мне было ужасно стыдно. – Голос ее прервали судорожные рыдания.
– Пришел он, потому что переживал за вас! – проговорила Первин, мгновенно проникнувшись к Парвешу уважением. – А напавший на вас убежал?
– Я спрятала лицо и почти ничего не видела. Мотабхаи заговорил с ним по-английски. Сказал… – Она помедлила, старательно вспоминая. – «Дружище». Я это слово знаю, потому что слышала его у детей на уроках английского. А потом он сказал: «Чалло».
«Чалло» означает «пошли» или «я пошел», слово используется в Индии во многих языках. Употребляют его и живущие в Индии европейцы.
– Он что-то еще сказал? – осведомилась Первин.
Сунанда долго молчала, а потом произнесла:
– Больше я никаких слов не помню. Слышала, как открылась дверь, а потом мотабхаи сказал мне, что тот человек ушел.
– Вы говорите, мотабхаи говорил с ним по-английски. Значит, человек этот, скорее всего, был европейцем?
– Не знаю. – Сунанда посмотрела на Первин беспомощным взглядом.
– Когда он толкнул вас на землю, вы не разглядели цвета кожи у него на шее и на руках?
– Был вечер, там тени гуляли… – Сунанда снова содрогнулась. – Руки у него были светло-коричневые, но, может, мне так показалось в темноте.
Первин подумала: возможно, Парвеш заметил, как один из европейцев отделился от компании и пошел в сторону пляжа. Как он в противном случае мог понять, что Сунанда нуждается в помощи?
– А вы сказали мотабхаи о том, что пойдете в домик?
– Нет. Но дети знали, куда я иду. Может, Ишан побежал к отцу. Он у нас шустрый, вы же знаете. – Сунанда говорила все торопливее.
Первин оценила, что Сунанда не сломалась от ее расспросов, и решила выяснить еще одну вещь:
– Я понимаю, что вы не вглядывались, но, как по-вашему: Парвеш угрожал этому человеку? Может, была драка?
– Нет. Он говорил совсем не сердитым голосом, вроде как в шутку. Но своего добился. Нехороший человек ушел. Мотабхаи сказал, что выйдет наружу и покараулит, пока я оденусь. Сказал, что отвезет нас с детьми домой, и запретил про это рассказывать Уме-бхабху. Чтобы она не расстраивалась.
Парвеш говорил так, как обычно говорят мужчины, но Первин показалось, что в результате Сунанда почувствовала себя виноватой. Это укрепило Первин в решимости установить личность нападавшего. Нужно, чтобы хотя бы Сунанда, Джамшеджи и она сама узнали всю правду.
– А перед уходом вы не заметили, чтобы кто-то вел себя странно, поглядывал на вас?
– Мне казалось, что на меня все смотрят. – Голос Сунанды пресекся. – Сари у меня было мокрым, а теперь еще и в крови. По дороге домой мотабхаи остановил машину у лавочек на прибрежной дороге. Дал мне денег, чтобы я купила новое сари, а детей в это время накормил кульфи.
– А что стало с тем сари, в котором вы были на празднике? – спросила Первин.
– Я его выбросила за лавкой.
Первин была уверена, что сари не найти – его наверняка подобрала какая-нибудь нищенка, выстирала и отдала еще кому-то, поносить или разрезать на куски для других целей.
– Вы сказали, что чай выпили на следующее утро. Значит, вы обо всем рассказали Ошади?