Страница 50 из 136
Первин открыла портфель и вытащила историю одного дела, слушавшегося в Бенгалии: обвиняемую в аборте оправдали. Значит, выиграть можно – как же добиться того же для Сунанды?
В дверь постучали, Первин не стала отвечать. Не хотелось ей ужина на подносе, да и вообще ничего не хотелось. Шли часы, Хуши то плакала, то умолкала. После полуночи к плачу добавилась громогласная перепалка Растома и Гюльназ.
Первин искренне радовалась, что у Гюльназ и Растома родился ребенок. Она никак не думала, что будет испытывать такую досаду, – и дело было не только в том, что она боялась брать на руки неспокойного младенца. Гюльназ и Растом совершили то, что самой ей было недоступно, – и родители Первин тоже были частью этой новой семейной конфигурации. У них родилась внучка, которую Первин так и не смогла им подарить.
Она могла предложить им лишь свои профессиональные достижения – а сейчас и они выглядели весьма сомнительно. Она прикинула, как репортеры могут обыграть вчерашнюю ситуацию: «Мисс Первин Мистри, единственная женщина-юрист в городе, оказывает своим клиентам весьма странные услуги. Молодая юристка из общины парсов настояла на том, чтобы клиентка поселилась у нее в доме, в убогой хибарке, предназначенной для прислуги. Юристка вынудила клиентку пройти медицинский осмотр и попыталась заставить ее выпить спиртное под предлогом помощи с лечением».
Навоображав себе этот сюжет, Первин была уже готова поверить, что дальше ей выдвинут обвинения в неэтичном поведении.
Она отложила в сторону журналы по юриспруденции, выключила свет. Малышка притихла – но вряд ли надолго. Ладно, короткий сон лучше, чем никакого.
В шесть утра субботы небо из черного стало густо-индиговым. Первин слышала, как на улице скрипят колеса. Раньше этот звук ее раздражал, но даже он лучше, чем то, что она терпела две последние ночи.
Она быстренько умылась из ведра прохладной водой, надела легкое желтое шелковое сари с вышитой черно-белой каймой. Волосы отросли и совсем не слушались, она зачесала их за уши и решила подвязать матхабаной – по крайней мере, пока не высохнут.
Спустившись вниз, она обнаружила, что Джон уже крошит на кухне овощи, напевая себе под нос.
– Доброе утро. Видите чайник? Налью через минутку.
– Я и сама справлюсь. – Первин достала из шкафа простенькую чашку, налила себе чаю.
– Ваш отец тоже встал рано. Он в гостиной, газеты читает. Я сейчас понесу ему поднос с чаем.
Заметив блюдечки с пряностями и миску с тестом для хлеба, Первин качнула головой:
– Вам есть чем заняться. Я налью ему чаю и отнесу сама.
– Чай должен настояться еще три минуты, – сообщил Джон. – И не забудьте сахар и молоко!
Через несколько минут Первин вошла с подносом в большую гостиную.
– Папа, доброе утро. Ты встал даже раньше меня.
– Сама знаешь, вредно тратить время на то, чтобы валяться без сна. – Отец был в легкой белой сорочке и пижамных штанах – обычном парсийском домашнем наряде.
– Ты ночью тоже слышал этот оголтелый рев? – спросила Первин, чувствуя, что они с отцом опять на одной волне.
Джамшеджи хмыкнул:
– «Оголтелый» – это про пьяниц в трактирах. А наша Хуши милая малышка и делает то, что малышам положено.
«Твоя Хуши», – подумала Первин, тяжело опускаясь на стул напротив отца. Его слова ее задели, но она не могла не признать их правоту: для младенца плач – единственный способ заявить о своих потребностях.
Джамшеджи потягивал чай, явно не заметив, что его налила Первин, а не Джон. Она решила, что так даже лучше. Попивая, Джамшеджи не спеша читал «Бомбей кроникл», Первин же углубилась в статью в «Таймс оф Индия», где рассказывалось, что Мохандас К. Ганди в своей тюремной камере в Пуне
[53]
[Пуна – крупный город, важный деловой и военный центр Бомбейского президентства.]
, прядет нитку на небольшой прялке. Читая о борце за свободу, приговоренном к шести годам заключения, Первин испытывала стыд за собственные душевные страдания. Да, она не может делать все, чего ей хочется, но по крайней мере она на свободе. Потом отец сложил «Кроникл» и протянул ей.
– Я позже почитаю, – отказалась она. – Не хочешь прогуляться?
Рассеянный свет струился сквозь ветки казуарий, они шагали рядом, молча здороваясь с вышедшими на прогулку соседями и слугами, спешившими на работу. Привычный ритуал успокоил Первин, и она решилась поделиться с отцом некоторыми из своих вчерашних мыслей.
– После того происшествия в зале суда я больше не буду так безрассудно обращаться к судье. Но я могу взять показания у А.В. Томара? Это нужно делать в частном порядке и заранее. Вряд ли я нарушу закон, ведь мы будем говорить не в суде.
Джамшеджи ответил дочери только через полквартала:
– Вероятно. Но нужно, чтобы присутствовал наш барристер – ему важно знать все нюансы ситуации. Барристера нужно найти как можно скорее. Я вчера утром коротко переговорил с Сунандой. Она очень робкая. Будем надеяться, что у нее хватит храбрости выступить в суде.
– Да. Жаль, что нельзя сделать так, чтобы вопросы ей задавала женщина, – подчеркнуто заметила Первин. – Да, я вчера написала двум барристерам, которых ты рекомендовал, сегодня курьер доставит им мои письма на работу.
– Лучше домой, – поправил ее Джамшеджи. – Не забывай, далеко не все юристы работают по субботам. А я бы хотел переговорить с ними уже в понедельник.
– Ладно. Но запросить показания А.В. Томара я хочу как можно скорее, тем более что, возможно, получить их удастся не сразу. Я не знаю его места жительства. – Первин до сих пор смущало отсутствие подробностей в обвинительном заключении, которое ей дали почитать в участке.
– Адрес должен быть в документах. Прокуратура недалеко от Верховного суда, я смогу в понедельник выяснить там эти сведения.
Поняв, что Джамшеджи готов участвовать в деле, Первин воодушевилась, а вернувшись домой, с наслаждением втянула воздух: пахло жареными сосисками. В столовой позвякивала посуда – заглянув, Первин увидела, что Гита накрывает на стол.
– Мы сегодня завтракаем в доме? – удивилась Первин. Обычно они в жару ели на воздухе.
– Гюльназ боится насекомых. – Гита искоса посмотрела на Первин и тихо добавила: – Вы мне вчера не ответили, когда я постучала.
– Прости, не услышала. Уснула, наверное. – Первин сама плохо помнила, слышала она стук или нет. Знала, что ей очень не хотелось спускаться, уж лучше остаться без ужина.
– Да, вы, видимо, устали. А теперь…