Страница 49 из 136
15
Где она?
– Поехали. Нужно повидать Хуши, пока она еще не спит.
Жизнерадостное заявление Джамшеджи положило конец рабочему дню Первин. Складывая в портфель бумаги, она вдруг сообразила, что весь день почти не думала про Хуши, а ведь утром малышке вроде бы нездоровилось. «Какая же я бестолковая тетя», – думала Первин, глядя в окно машины по дороге домой.
– И где моя внученька-красавица? – вопросил Джамшеджи, когда они вошли в пустую прихожую.
Из кухни появился Джон, забрать у них судки из-под обеда, и с кивком сообщил:
– На веранде, Мистри-сет.
Первин пошла за отцом: через весь дом и стеклянную дверь в сад, где на ротанговом стуле обессиленно растянулась Гюльназ, а рядом сидела Камелия и держала Хуши на коленях. Взгляд Первин тут же устремился к садовому домику, и она с облегчением убедилась, что Сунанды нигде не видно. Та следует указаниям Первин.
– Наконец-то! – Камелия подняла голову и бросила на Первин многозначительный взгляд. – Ну и денек у нас тут выдался.
Джамшеджи встал рядом с женой на колени, чтобы заглянуть в полузакрытые глазки Хуши. Заворковал на гуджарати:
– Вот она, деточка моя славная! Ну здравствуй, красавица!
– Наверное, нужно позвать на помощь Лакшми, – предложила Первин, заметив, что айи на веранде нет.
Камелия посмотрела на Гюльназ, та скривилась и только потом произнесла:
– Я ее уволила.
– Что случилось? – Первин напряглась. Вряд ли служанка успела за один день доказать свою полную непригодность.
– Доктор Пенкар сказала: судя по дыханию Хуши, ей дали снотворное! – сообщила Гюльназ.
– Да как так… – Первин сперва подумала, что ослышалась, но потом взглянула на Камелию, та кивнула.
Джамшеджи, стоя прямо перед Хуши, вгляделся в малышку – та начала негромко покряхтывать.
– А сейчас все в порядке? Что именно ей дали?
– Что именно, неизвестно, но это средство явно принесли снаружи, – объявила Гюльназ. – Лакшми дала Хуши что-то такое, что она потом могла и вовсе не проснуться! Могла умереть!
Глаза у Джамшеджи расширились.
– А ты видела, как Лакшми это делала? И что она сама сказала?
Камелия сжала губы, а потом пояснила:
– Никто не видел. Лакшми, по ее словам, не поняла, почему мы обвиняем именно ее. Много плакала, мы ее почти не понимали.
– По словам доктора Пенкар, Хуши дали опасную дозу снотворного. – Гюльназ так и сыпала словами. – Пришлось протирать ей личико холодной водой. Очнулась она, только когда я ее ущипнула. Как я перепугалась!
Первин вспомнила свою досаду на то, что Хуши плакала всю ночь; девочка затихла только к утру. Теперь ей было стыдно за подобные чувства.
Джамшеджи вытащил платок, вытер глаза. Пробормотал несколько слов зороастрийской молитвы, жестом попросил Камелию передать ему ребенка. Первин следила, как нежно отец берет внучку на руки. Он улыбнулся, что-то проворковал, потом посмотрел на Камелию.
– Когда Первин была маленькой, она не любила засыпать. Всегда сопротивлялась. Помню, айя чем-то мазала палец и давала Первин пососать.
– Ромом, – ответила Камелия. – Моя мать и айя считали, что в таких количествах это безопасно, но потом дедушка Мистри это запретил, сказав, что так можно наделать бед.
– У вас в поставце всегда стоит ром. Поставец заперт? – обвинительным тоном спросила Гюльназ.
– Да уж наверняка! – ответила Первин. – Но я должна признать, что вчера по беспечности выбросила в мусор полбутылки тодди.
– Ага! – Джамшеджи поднял палец. – А слуги часто копаются в мусоре. Лакшми могла обнаружить бутылку.
Первин видела в этом сценарии слишком много невнятного и бездоказательного. Она спросила:
– А когда сегодня утром пришла Лакшми?
– У меня младенец на руках, а я должна все время смотреть на часы? – проворчала Гюльназ. – Не знаю.
– В половине девятого, – ответила Камелия. – Когда вы с Растомом были в храме, я велела ей выстирать пеленки и освежить…
Тут она умолкла, потому что Хуши срыгнула, по деловому костюму Джамшеджи побежала струйка молока.
– Ох Ходаи! – испуганно вскрикнул Джамшеджи.
Первин, не выдержав, рассмеялась. Вид у Джамшеджи был перепуганный, Камелия тут же забрала у него ребенка, накинула салфетку себе на плечо, и в ее опытных руках девочка срыгнула еще раз.
– Что нам теперь делать? – Гюльназ мокрыми глазами смотрела на свекровь.
– Я позвоню в агентство по найму персонала, – твердым голосом ответила Камелия. – Пока дома, буду тебе помогать по мере сил, но у меня много встреч с благотворителями. Может, твоя мама…
– Мама с детьми совсем не умеет. – Гюльназ вытерла кулаком заплаканные глаза. – И если даже соседи не могут подыскать мне нормальную айю, как я могу довериться агентству?
– Можно взять айю на день на испытательный срок, под постоянным наблюдением, – ответила Камелия. – И еще мы с тобой обе ее тщательно расспросим.
Камелия даже не пригласила Первин поучаствовать в расспросах. Первин понимала материнскую логику – она же работает вне дома, – но тем не менее отметила про себя: мама ее считает, что Первин ничего не знает про потребности младенцев.
Никто не заметил, как Первин ушла с веранды. Она обогнула высокую изгородь из гибискуса на другом конце сада, вышла к домику прислуги. Гиты не было видно. Первин шагнула внутрь, сноп света, падавший в окно на крыше, озарил аккуратно застеленную койку. Сунанды в комнате не было.
Услышав плеск, Первин подумала, что Сунанда, видимо, в мыльне, которая располагалась сразу за домиком. Первин положила на койку баночку мази с серебром – тут Сунанда ее обязательно заметит – и пошла обратно в дом, даже не заглянув на веранду. Она тоже примет ванну, освежится, а потом приляжет. Семейная сцена ее окончательно доконала.
Первин проспала довольно долго, хотя один раз и проснулась от жалобного крика Хуши. Было темно, в окно долетали перезвон столовых приборов и звуки голосов. Подали ужин, а ее никто не позвал, но так ли уж это плохо? Ей совсем не хотелось новых разговоров с Гюльназ. Лучше поступить так, как велит вера, изгнать дурные мысли, заместив их хорошими. «Добрые мысли, добрые слова, добрые дела» – таковы основы зороастризма.
Первин включила ночник, он осветил портфель с бумагами, который она принесла наверх. Там, среди прочих документов, лежало потенциальное доброе дело.