Страница 39 из 136
11
Встряска при пробуждении
– Уа-а-а! А-а-ах! Ай-ай!
Человек, которому сорок шесть дней от роду, еще не умеет говорить – вернее, Первин раньше так считала. Однако у Хуши уже сложился целый лексикон всевозможных звуков. Первин в эту ночь спала урывками. Что делало еще мучительнее ощущение несправедливости: ведь впереди был день, полный забот и неопределенности.
Время она знала – половина седьмого утра, потому что к плачу прибавились птичьи крики. Попугаиха Лилиан, обитавшая в большой латунной клетке у Первин на балконе, просыпалась точно по часам. И прекрасно знала, когда всем пора вставать.
В стену бухнули кулаком, а потом раздался голос Растома:
– Уйми ты эту паршивую птицу!
А ты дочь свою не уймешь? Первин удержалась от упрека – все-таки тетушкам злиться не положено. Вместо этого вылезла из постели и открыла стеклянную дверь на балкон. Воздух в этот час был приятно прохладным. Проказливая птица не упустила возможности залететь к хозяйке в спальню и усесться на изголовье кровати. За стеной заплакала Хуши, Лилиан запищала.
– Кыш-кыш. – Первин замахнулась на птицу, та отскочила подальше, а потом полетела за хозяйкой в ванную, выстланную черно-белым кафелем. Раньше у Лилиан не было привычки наблюдать, как Первин утром принимает ванну, но после появления в доме Хуши в нем, похоже, изменилось все.
После ванны Первин обратила внимание, что малышка больше не плачет, но ложиться назад было поздно – нужно было приступать к делам. Первин быстро оделась, гадая, удалось ли Гюльназ заснуть. Она как раз скручивала влажные волосы в узел, когда в комнату вошла Гита.
– Простите, что опоздала принести вам чай. Пришлось помочь на другой половине. Они собираются в храм. – Гита поставила поднос с чаем и печеньем, вынесла на балкон блюдечко с обрезками овощей. Приметив завтрак, Лилиан метнулась обратно в клетку.
– Ничего страшного. Я и сама припозднилась. Как провела ночь Сунанда? – спросила Первин, когда Гита вернулась разгладить смятые простыни на ее кровати.
– Плакала во сне. Мне пришлось ее разбудить, потом уже все было хорошо.
Первин удивилась, услышав сострадание в голосе и словах Гиты.
– Спасибо тебе за это. Наверное, ожог очень болит. Да и других горестей у нее, видимо, немало.
Гита стремительно перемещалась по комнате, собрала в узел ночную сорочку Первин и полотенца.
– Сунанда меня спросила, что она еще сегодня может сделать, я сказала, чтобы закончила глажку. В моей родной деревне таких маленьких деток в жару держат в одном подгузнике. Мне кажется, Хуши плачет из-за всех этих нарядных одежек и одеялец!
– Может, ты и права, – кивнула Первин. – Надеюсь, Сунанде не тяжело будет держать утюг. Не забывай: ей нужно много отдыхать.
– Она, когда не работает, очень переживает. Тут я ее понимаю! – Гита широкими взмахами стирала пыль с секретера Первин. – Я потом ей дам перестирать вещи из корзины, которую забрала у Гюльназ. Пусть хоть это сделает. Скоро придет Лакшми.
Когда Гита перестелила постель, Первин отослала ее, решив, что волосы уложит сама – их всего-то нужно причесать и спрятать под паллу сари. Еще прошлой зимой ей пришлось остричь волосы до плеч в стиле «боб» – не потому, что она гналась за последней модой, а потому, что выяснилось, что с длинными волосами делать ее работу может быть опасно.
Первин спустилась вниз и вышла на веранду, где мама ее накрывала на стол. Пока Камелия не заметила, Первин немного постояла, восхищаясь ею. Камелия в свои сорок девять лет была очень хороша собой – густые прямые волосы лишь недавно начали серебриться на висках. Они были тщательно уложены в узел, хотя толком одеться мама не успела, ограничившись простеньким хлопково-шелковым сари. Это – равно как и то, что Камелия сама накрывала на стол, – могло свидетельствовать лишь об одном: в доме все наперекосяк. Камелия расправляла скатерть, на лице ее читалась тревога.
– Ты рано встала, мама, – поприветствовала ее Первин.
– Да. Твой папа с утра уехал в контору на поезде. Машину оставил тебе – решил, что понадобится. Я уже сходила к Сунанде. Не нравится мне этот ожог.
– Я собираюсь сегодня сводить ее на прием к доктору Пенкар.
Камелия нахмурилась:
– Но ведь доктор Пенкар, кажется, акушерка?
– Акушерка-гинеколог, – уточнила Первин. – Но у нее полное оксфордское медицинское образование, я уверена, что она правильно назначит лечение. Кроме того, она знакома с Сунандой.
– Возможно, поможет ей бесплатно. – Голос Камелии звучал задумчиво. – А если нет, я могу подать в свою женскую ассоциацию заявку, чтобы они оплатили счет. Мы это делаем постоянно – нужно лишь доказать, что она нуждающаяся. В каких условиях она живет?
Первин положила на стол вилку, которую рассматривала, и подумала: продать такую уличному торгашу – и можно оплатить расходы Сунанды на месяц.
– Она живет в трущобах в Кальбадеви с братом, его женой и маленькими детьми. Но они не в состоянии ее содержать, что в общем-то и хорошо, потому что в смысле гигиены это место совсем не подходит человеку с инфицированной раной.
– Да, в том районе многим тяжело живется, – вздохнула Камелия.
– Ты права. – Первин обрадовалась, что, судя по голосу, мать ее не собирается выставлять Сунанду за дверь.
Камелия откинула со лба влажную прядь, выбившуюся из узла.
– Не поможешь мне накрыть остальное? И давай не будем говорить Гюльназ про все это. Она немного нервная, ни к чему ей выслушивать еще одну грустную историю.
– Хорошо, мама. – Первин отметила, что Камелия думает точно так же, как и она сама, и Джамшеджи. – Я прямо сейчас схожу в домик и объясню это Сунанде.
Камелия бросила взгляд в сторону кухни.
– Джон печет дал-ни-пори
[47]
[Дал-ни-пори – лепешка с начинкой из сладкой чечевицы и сухофруктов; блюдо парсийской кухни.]
. Если готово, может, отнесешь ей?
Сдобная булка, начиненная чечевицей, орехами и изюмом, уже отдыхала на кухонном столе. Джон отрезал Первин два куска, она положила их на металлическую тарелку.
Пошла через сад – поверх ароматов только что раскрывшихся цветов витал приятный запах накрахмаленного белья: крахмал получали из рисового отвара. Сунанда гладила на доске, стоявшей рядом с жаровней, где тлели несколько поленьев. Увидев Первин, она довела утюг до края ткани и потом двумя руками медленно поставила его на жаровню.
– Доброе утро, – бодро поздоровалась Первин. – Очень любезно с вашей стороны помочь по хозяйству.