Хозяйка дома Бхатия

В гостиной никого не оказалось, и Первин прямиком направилась к высокому поставцу из розового дерева, изготовленному в Гонконге «под Чиппендейл». Все вроде было на местах, хотя Первин не слишком разбиралась в крепких напитках. Из всех домашних спиртное в основном употребляли Растом и Джамшеджи, выбирая из богатого ассортимента джинов, виски, бренди, рома и неких неведомых субстанций в хрустальных графинах.

Первин не могла сказать, держали ли Растом с Джамшеджи в своей дорогой коллекции напиток столь незамысловатый, как пальмовая водка, но в результате все-таки отыскала бутылочку из медового стекла с этикеткой на маратхи: «Отборный тодди».

Пробка выходила с трудом, в результате Первин ее сломала. Ей вообще не очень хотелось давать этот напиток Сунанде – она вдруг засомневалась, из чистой ли он приготовлен воды.

У дверей раздался какой-то звук, Первин обернулась. На нее с удивлением смотрела Камелия.

– Первин?

Первин почувствовала, что краснеет.

– Я не себе.

– Гита сказала, что в садовом домике поселили какую-то молодую женщину. Это она потребовала спиртного?

Первин быстро прикинула, что можно ответить. В результате сказала, что временно взяла к себе бывшую айю из семейства Бхатия, Сунанду, которая получила ожог, спасая одного из своих подопечных. В собственном ее доме в Кальбадеви слишком грязно, а ожог воспалился.

Выслушав ее речь, Камелия поинтересовалась:

– И ты хочешь вместо обезболивающего дать ей тодди?

– Это Гита предложила.

Камелия отобрала у дочери бутылочку и бросила в небольшую мусорную корзину, стоявшую в углу комнаты.

– Еще не хватало ей подцепить новую болезнь! Мне кажется, ей нужно дать очищенный напиток, вроде импортного бренди.

– Хорошо. – Первин взяла хрустальную рюмку и наполнила на две трети аква-витой от «Райналя и Сье». Дорогой французский бренди, подарок родителей Гюльназ.

– Я пойду с тобой. И давай прихватим бинты из комода.

Первин отправилась вслед за матерью в кладовую, мысленно благодаря ее за то, что она не стала вдаваться в расспросы.

– Спасибо тебе большое, что готова помочь. Я должна была тебя сразу предупредить.

– Ничего страшного. Я лучше вас справлюсь с перевязкой. Я во время войны иногда помогала медсестрам в Парсийской клинике. Когда ты училась в Англии, – добавила Камелия.

– Да, конечно! Вы с Гюльназ ходили туда помогать.

Камелия взяла три свежих бинта и ножницы, а потом спросила:

– Первин, ты сердишься на Гюльназ?

Первин глубоко вздохнула:

– Как ты можешь такое спрашивать! Гюльназ я люблю как сестру.

– Знаю, что любишь, но она говорит, что ты сердишься из-за того, что в доме ребенок.

– Нет. Я просто устала, – решительно ответила Первин.

– Помни: твоя усталость не то же самое, что усталость матери новорожденной. Будь с Гюльназ помягче.

Неужели еще и мама будет лишний раз напоминать, что сама Первин никогда не узнает, каково это – быть молодой матерью? Первин молчала и дулась, тем временем они вышли в сад и зашагали через лужайку к домику.

– Вот и мы! – произнесла Камелия, входя внутрь. – Сунанда, я миссис Мистри, мать Первин. Пришла помочь вам с перевязкой. Но сначала выпейте то, что Первин вам принесла.

Гита встала с табуретки, стоявшей рядом с кроватью. Первин села на табуретку и протянула Сунанде рюмку. Вглядевшись в дорогой хрусталь, Сунанда даже не прикоснулась к нему.

Первин чутьем поняла: Сунанда боится осквернить вещь, принадлежащую человеку более высокого статуса.

– Гита, дай мне, пожалуйста, какой-нибудь стаканчик.

Гита подошла к шкафчику у стола и вернулась с медной чашкой. Первин перелила туда бренди и протянула Сунанде. Та поднесла чашку к губам, а потом вдруг снова опустила.

– Что это? – прошептала Сунанда.

– Бренди. Очень похоже на тодди, но лучше на вкус. И для пищеварения полезнее. – Камелия говорила с Сунандой тем же тоном, каким раньше говорила с Первин, когда та не могла по болезни пойти в школу.

Сунанда зажмурилась и покачала головой.

Прямо как маленькая. Первин, потеряв терпение, поднесла чашку к губам Сунанды.

– Нет! – крикнула, отворачиваясь, Сунанда.

Бренди выплеснулся на голую кожу над блузкой, Сунанда вскинула руки и принялась лихорадочно его оттирать.

– Насильно не надо! – укорила дочь Камелия. – Гита, дай мне стакан кипяченой воды.

Сунанда ревела, точно ребенок, которого отшлепали. Первин отступила назад, вспомнив, как в ее присутствии плакала Хуши. Ее снова захлестнул стыд: вот, со взрослой женщиной она обращается так же неуклюже, как и с ребенком. Может, все из-за того, что она много лет упражняла мозги в ущерб рукам и сердцу?

Первин вышла на веранду домика, вдохнула свежий воздух, попыталась справиться с унижением. Ей было слышно, как Камелия утешает Сунанду, и в итоге Сунанда заявила, что ей теперь лучше.

Если Первин снова зайдет в домик, чтобы пожелать всем спокойной ночи, мама может разбранить ее за то, что она сбежала при виде слез, за то, что как женщина она никуда не годится.

Лучше пойти в кабинет и разобраться во всех событиях этого дня.

Потому что, когда приедет Джамшеджи, ей очень многое придется ему объяснять.