Страница 30 из 136
– Секундочку. – Первин открыла портфель, достала календарь и рабочий блокнот. Увидела, что благотворительное чаепитие состоялось через пять дней после того, как Сунанда выпила чай. – В тот день, когда вы получили ожоги, менструация у вас еще продолжалась?
Сунанда, сощурившись, произнесла:
– Да. Закончилась, кажется, на следующий день. Точно не помню – очень ожог болел.
– А как он сейчас? Вазелин помог?
– Через два дня там все было очень плохо, и на вид, и на ощупь, – сказала Сунанда, перекладывая складки перепачканного сари, чтобы скрыть неприглядное пятно. – У аптекаря нашлась только одна баночка вазелина. Разумеется, ее использовали для Ишана. Ума-бхабху попросила Ошади приготовить для меня компресс.
Первин чуть не поперхнулась – это же ужасно, что Ума с таким пренебрежением отнеслась к Сунанде. Первин задала еще несколько вопросов, потом перелистала свои заметки, сделанные в суде. Арвинд Томар донес в полицию во вторник. Ордер от мирового судьи был получен в среду, и в тот же день вечером Сунанду арестовали. Быстро сработано, и усилий приложили немало, хотя речь идет о неподсудном правонарушении.
– Вы знаете человека по имени Арвинд Томар?
– Никого такого не знаю. Я с мужчинами не разговариваю, кроме тех, которые работают у Бхатия.
– А соседи-мужчины?
Сунанда немного помолчала.
– Мне приходится говорить с мужчиной, который подвозит меня на своей повозке – вместе с другими мужчинами и женщинами – от Кальбадеви до Гхаткопара. Но его зовут Мохан. Я слышала, как в повозке другие мужчины обращаются друг к другу, но этого имени, которое вы назвали, никто не упоминал.
– А вы рассказывали кому-то из женщин о том, что пили этот чай? Амле, Уме-бхабху, другим айям?
Сунанда покачала головой:
– Говорила я только с Ошади, мы были в кладовой. Она всех в Бхатия-Хаусе поит чаями, подходящими для их здоровья.
Может, Ошади кому-то проговорилась, даже не догадываясь, к чему это может привести, – или кто-то из посетителей случайно что-то услышал. Первин, впрочем, нужно было задать еще один вопрос, без этого никак, если речь идет об обвинении в аборте.
– А у вас есть друг, возлюбленный?
– Нет! – Сунанда зарделась от смущения. – Я хочу когда-нибудь выйти замуж. Говинд говорит, что, когда мы накопим на приданое, найдем кого-нибудь из гуджарати и нашей касты. Но теперь мое имя запятнано.
– Не вы его запятнали, – возразила Первин. – И мы обязательно его обелим, так что дальше вы будете жить так, как захотите. Но мне обязательно нужно знать все. Ошади объяснила, какой именно чай она вам приготовила?
– Нет. Сказала, что там только сушеные цветы и кора деревьев из сада Бхатия-Хауса. Многие женщины его пьют каждый месяц для регулярности. От него немножко болит живот, а потом начинаются месячные.
«Полицейские такие идиоты», – подумала Первин. Ну чего они лезут в истории с абортами и менструациями? Если бы они действительно заботились о благополучии женщин, арестовывали бы тех, кто убивает новорожденных дочерей своих родственниц, что было постоянной проблемой по всей Британской Индии и в независимых княжествах.
Сунанда снова посмотрела на улицу.
– Я сегодня не вышла на работу. Нужно как можно быстрее возвращаться.
– Мне очень жаль, но вы не сможете работать в Бхатия-Хаусе до вынесения приговора, – сказала Первин, коря себя за то, что не смогла отстоять интересы Сунанды. – Это одно из условий вашего залога.
– Но почему? Я там никому ничего плохого не сделала! – Голос Сунанды взмыл, обедавшие за соседними столиками с любопытством обернулись. – Я должна работать. Иначе что я буду есть? Я не могу жить в доме брата, не внося свою долю!
Первин накрыла ладонь Сунанды своей.
– Я тоже считаю эти условия несправедливыми. Полагаю, что судья не хочет, чтобы вы общались с Ошади, зная, что обвинитель, скорее всего, вызовет ее в качестве свидетельницы.
– Что такое свидетельница?
– Женщина, которую вызывают в суд, чтобы она описала судье, что видела и слышала. – Первин вздохнула. – Давайте я сама объясню Уме-бхабху, что на вас свалились нежданные неприятности с полицией. Вот только бо́льшую часть того, что вы мне сказали, я ей передать не смогу – эта информация не подлежит разглашению до суда.
Сунанда пристально вгляделась в Первин:
– А брату я могу рассказать, что случилось?
– Да. Только давайте я вам помогу, чтобы он узнал то, что нужно, но не больше. Я могу ему сообщить, что вам запретили работать в Бхатия-Хаусе. Но я уверена, что вы сможете на это время найти какую-то работу в Кальбадеви. – Первин вынула кошелек, чтобы заплатить по счету. – Мы вместе поедем к вам домой на моей машине. Вам нельзя долго находиться на улице в такой жаркий день.
Ехать оказалось недалеко, но долго – движение в Кальбадеви было таким напряженным, что Арману пришлось ползти со скоростью улитки, чтобы не посбивать пешеходов, отказывавшихся уступать дорогу, коров, коз и многочисленных возниц, которые сами тащили тачки, наполненные мешками риса, камнем и всевозможной поклажей.
– Куда нам? – спросил Арман после того, как они миновали храм Шри Дваракадиши, знаменитое индуистское святилище, построенное в 1870-х годах.
– Мы живем в переулках за фабрикой Бхатия, где обрабатывают камень, – ответила Сунанда Арману, но только после того, как Первин бросила на нее вопросительный взгляд. А потом прошептала: – Пожалуйста, скажите ему, что дальше я пойду пешком. Уже совсем близко.
– Не забывайте, что я должна поговорить с вашим братом. – Первин важно было понять, где именно живет Сунанда, ведь до суда им предстояло встретиться еще несколько раз.
Чем дальше они заезжали в деловой квартал, тем у́же делались переулки и гуще людские толпы. Все разговоры, влетавшие в открытые окна машины, велись на гуджарати – этот район Бомбея стал первым, куда стали переселяться эмигранты из Гуджарата
[39]
[Гуджарат – территория на западе Индии, находящаяся под британским правлением.]
. У богатых предпринимателей вроде сэра Дварканатха не было никаких оснований отсюда уезжать, даже если им удавалось преуспеть, потому что сюда постоянно прибывали новые крестьяне в поисках хоть какой-то городской работы.