Хозяйка дома Бхатия

37

Бал юристов

– Смотри, Хуши, какая у тебя тетя красивая!

Хиба ворковала над девочкой, но Первин прекрасно понимала, что слова предназначены для ее ушей. И Хиба, и Гита отметили, что всю субботу Первин вела себя необычайно тихо. После телефонного разговора с Парвешем она так и не смогла вернуть себе душевное равновесие. Досадно было сознавать, что он обладает сведениями, которые могут помочь ее подзащитной, но держит их при себе. Похоже, сохранить положение в обществе для него было важнее всего остального.

А ей сегодня важно было выглядеть презентабельно. Впереди Бал юристов, и одеться нужно соответственно: не столько блистательно – тогда поставят под вопрос ее профессиональные качества, – сколько так, чтобы не сливаться с мебелью.

Джамшеджи сказал Первин, что волосы до плеч будут выглядеть неуместно в сочетании с парадным сари, поэтому она попросила Гиту сходить на рынок Кроуфорд и купить ей парик. Гита, которая обожала выполнять поручения, связанные с нарядами и прическами, просияла, а после наплела из купленных волос тонких тугих косичек, которые прикрепила к голове Первин, чтобы они свисали свободными петлями. Процесс занял сорок минут, по результатам Первин показалась себе похожей на Медузу – героиню греческих мифов, у которой на голове росли змеи. Гита с удовольствием выслушала историю про Медузу, а потом предложила поменять прическу, чтобы не навлечь беду.

– Глупости. Мне ужасно нравится, – заверила ее Первин.

Вид получился сногсшибательный – столь же парадный, как и длинные золотые серьги с жемчужными вставками, которые свисали ей почти до плеч.

Камелия с Гитой помогли Первин выбрать сари: из блестящего темно-бордового жесткого шелка с парсийской вышивкой-гара. Проводя ладонью по темно-зеленым лозам, зелено-голубым попугаям и алым соцветиям роз, Первин думала про женщин, которые долгими часами создавали в Гонконге эту вышивку; думала она и про женщин, которые отращивали волосы, а потом обрезали их на продажу.

А еще Первин гадала: возможно, это ни разу не надеванное сари, которое мама ее достала из своей альмиры, изначально предназначалось для Гюльназ – та любила цветок, в честь которого ее назвали. Как бы то ни было, в этом сари Первин чувствовала себя другой женщиной, куда более светской и при этом совершенно беззаботной.

– Одобряю! – объявил Джамшеджи, когда в половине шестого Первин спустилась из спальни. На нем самом был новый черный фрак. – Формальное, но не фривольное. Именно то, что сегодня и нужно.

– У тебя просто поразительный костюм! – похвалила Первин, обходя отца по кругу и разглядывая длинные фалды его фрака. – И туфли новые?

– Да уж. – Джамшеджи приподнял блестящий черный ботинок, демонстрируя узор из гладкой белой кожи. – Буду ими искрить, танцуя с дочерью.

– Мне совсем не хочется в толпу танцоров. Я в последнее время и так все время на людях.

– Ты два года занималась танцами – вместе с Гюльназ! – А потом, куда менее бодрым тоном, Джамшеджи добавил: – Растом сегодня днем ходил к Бэнкерам. Таджбану опять заявила, что Гюльназ спит. Я сказал сыну: нужно было дождаться, – но он боялся слишком давить на тещу.

– По крайней мере, Растом все лучше справляется с отцовскими обязанностями. Пообещал, что сегодня весь вечер проведет с Хуши и сам уложит ее спать. – Первин хотела донести до отца, что нынешнее положение вещей не так уж и безнадежно.

Джамшеджи потеребил запонку.

– Опасно поощрять Растома к такому тесному общению с ребенком.

– Это все твои старомодные предрассудки! – Первин подошла к отцу и застегнула запонку на его правой манжете. – А мы с тобой разве не тесно общаемся?

– Спасибо. – Джамшеджи вытянул запястья, одобрительно разглядывая безупречно ровные манжеты. – Нужно также иметь в виду, что, если Гюльназ подаст иск о раздельном проживании, опеку над Хуши, скорее всего, присудят ей. Растом потеряет дочь, и это может разбить ему сердце.

«И мне тоже». Первин сглотнула комок в горле.

– Но еще хуже отсутствие любви, правда? Папа, давай думать про хорошее.

Джамшеджи ответил чуть печальной улыбкой.

– Это верно. Ну а теперь нам пора в дорогу, на Бал юристов.

Когда они прибыли, у входа в клуб «Рипон» уже собралась очередь. Первин увидела Наримана, любимого метрдотеля их семьи, – он сверял имена гостей по списку, напечатанному на листах бумаги цвета слоновой кости. Стоя в очереди, Первин рассматривала спины своих соседей: много юристов и бухгалтеров – парсов, членов клуба, есть и те, кого пригласили со стороны, ведь бал был благотворительным. Тут и там мелькали сливки общества: английские чиновники из Индийской гражданской службы, в основном судьи, обычные и мировые. После проверки они сразу проходили в начало очереди к маленькому клубному лифту, явно считая себя важнее других.

– Бутоньерку и цветочный браслет из бархатцев для мистера Мистри и мисс Мистри, – проинструктировал Нариман своего подчиненного-официанта, когда Первин с отцом добрались до начала очереди.

Джамшеджи прикрепил цветы Первин к запястью, а она приколола бутоньерку ему к лацкану, все сильнее досадуя, что они так медленно продвигаются к цели. Пробормотала:

– При такой цене на билеты я бы предпочла розы, а не бархатцы.

– Это своего рода знак отличия! – пояснил стоявший рядом Вивек Шарма. – Все поверенные сегодня в золотом.

– Добрый вечер, Вивек. А как решили, что какой цвет обозначает? – Джамшеджи улыбнулся барристеру, как будто забыв, что Шарма отказался от дела Сунанды.

– Решили члены комитета юридической школы. Вашему брату полагается золотой цвет, потому что он служит напоминанием о драгоценном металле. Нам, барристерам, красные розы – мы пускаем кровь в суде. Прокуроры считаются белыми рыцарями – у них белая плюмерия, а на всех судьях зеленые листья, символ правосудия.

– А что же гости, не принадлежащие ни к одной категории? Бизнесмены, чиновники и прочие? – удивился Джамшеджи.

– Их вы увидите наверху. Их отличительный знак – гордый королевский цвет, багрянец. – Вивек с некоторым сарказмом поднял брови, а Первин вспомнила, что он участник освободительного движения.

– Папа, предлагаю не ждать лифта. Здесь страшная духота и очень неприятно пахнет. – Первин раздосадовала попытка Вивека напомнить о том, что он человек прогрессивных взглядов, притом что он первым отказался помочь Сунанде.

Поднимаясь по винтовой лестнице, Джамшеджи заметил:

– Зря ты это сказала. Очень многие решат, что ты их имеешь в виду.