Хозяйка дома Бхатия

36

Опасность не отступает

Первин вернулась в наемной повозке на Брюс-стрит; время подбиралось к половине седьмого.

Рядом с Мистри-Хаусом стоял «Даймлер». Арман вышел и, нахмурившись, наблюдал, как Первин расплачивается с возницей.

– Что, Мистри-сагиб позволяет вам ездить с наемными извозчиками?

– Не переживайте. Я сама ему все объясню. – Первин поняла: Арман беспокоится, что ему могут найти замену – что не только Первин, но и другие члены семьи начнут пользоваться наемными экипажами.

Она вошла в Мистри-Хаус и узнала от Мустафы, что отец волнуется, куда она подевалась. Первин пошла наверх, готовясь извиняться. Джамшеджи поднял глаза ей навстречу. Встревоженно спросил:

– Ну и как пациент?

Первин пересказала прогнозы врача и извинилась, что заставила отца задержаться в пятницу на работе.

– Ничего страшного. Я подольше побыл у портного, в результате мы подогнали рукава под мой вкус. – Улыбнувшись дочери, Джамшеджи добавил: – Я просмотрел имена почти всех участников завтрашнего бала. Наверняка подберу среди них кого-то, кто сможет выступить на процессе Сунанды. Меня страшно разозлили эти барристеры, отказавшие нам вчера.

– Я уж подумала, что среди барристеров распространился слух: дело это безнадежное, – вздохнула Первин.

– Кто знает? Дай мне еще полчаса. Сможешь найти себе занятие?

Первин спустилась с целью позвонить в Бхатия-Хаус. По счастью, к телефону подошла не Мангала, а какая-то дальняя родственница; она вызвалась позвать Парвеша. Трубку он взял быстро, и Первин рассказала ему про отравление свинцом. Парвеш ахнул, но Первин заверила его, что врачи верят в благотворное действие хелатного препарата, который выведет свинец из организма.

– Сейчас очень важно установить, случайно ли Ишан проглотил тот же яд, который убил вашего отца. – Первин специально употребила слово «убил», рассчитывая, что Парвеш в запале сообщит ей что-то полезное. Этого не произошло, тогда она добавила: – Доктор Мехта из больницы Камы заверил меня, что пудреницу, в которой содержался порошок со свинцом, отправят на анализ в клинику сэра Джи-Джи. Вы можете вспомнить, что еще полиция изъяла в качестве улик?

– Ничего. Они спросили, осталась ли какая-то пища, но мы не едим вчерашнего. Все остатки охотно подъедают слуги. Повар готовит свежее к каждому приему пищи.

– Из поставца в гостиной пропали бутылки со спиртным. Полицейские забрали их в лабораторию?

– Нет. Зачем бы их забирать? Отец мой не употреблял спиртного. Мы держали его для гостей-европейцев. – В тоне Парвеша зазвучала презрительность, такая же, как и у его отца.

– Тогда где бутылки?

– Их не должно быть на виду во время траура! – отрубил Парвеш. – Я велел одному из слуг переставить их на полки, где Ошади раньше держала лекарства. Все эти ее пыльные чаи давно выкинули.

Выкинули и саму Ошади. Первин подумала было рассказать, как тяжело она привыкает к новому месту, но удержалась.

– Я понимаю, что мои вопросы звучат странно. Но я задаю их потому, что важно установить источник яда. Да, его обнаружили в пудренице, но он может быть и где-то еще, например в бутылках. Возможно, вашему отцу все-таки случалось употреблять алкоголь. Могу я спросить: а вы часто пьете спиртное и какой напиток предпочитаете?

– Я не удивлен вашему вопросу. Я знаю, что ваши соплеменники – парсы – употребляют спиртное. – Парвеш говорил обвиняющим тоном.

– Даже мы, парсийские дамы, – подтвердила Первин, пытаясь придать разговору непринужденность. – Мы считаем допустимым пить шампанское, бренди и шерри. Иногда коктейли с джином.

– Британцы пьют джин с тоником для профилактики малярии, поэтому у нас в поставце был изрядный запас и джина, и тоника. Этот напиток иногда пью и я. Но ваши расспросы неуместны – мы не в суде! Ишан поправится, я очень признателен вам за то, что вы отвезли его…

– Господин Бхатия, я вовсе не собираюсь вызывать вас в суд в качестве свидетеля. Однако это может произойти. Сами подумайте, что может случиться: если выяснится, что одна из бутылок отравлена, сложится впечатление, что и вашего отца, и, возможно, вас хотели убить.

– Но кто? Кто мог желать нам зла?

– У вас есть деловые партнеры. – Первин сделала паузу в надежде, что он упомянет имена Стоува или наваба. Этого не произошло, тогда она продолжила: – Кроме того, в любой большой семье существуют внутренние противоречия; не буду даже гадать, насколько серьезно соперничество в вашей. Важно, чтобы вы без промедления сообщили полиции о происшествии с Ишаном, а также о том, что у вас есть основания полагать, что в доме по-прежнему присутствует яд; пострадать может кто угодно.

– Вы хотите сказать… – Парвеш заговорил совсем тихо, – что едой или напитками из Бхатия-Хауса может отравиться любой из моих гостей?

– Да, если яд по-прежнему в доме. Что подают на стол за похоронной трапезой?

Парвеш ответил без запинки:

– Овощи простого приготовления, но гости еще едят ротли и рис. А завтра мы все поедем к реке для проведения асти-визсаржана.

– Советую вам до отъезда позвонить в полицию. Пока в доме пусто, они заберут бутылки. Отдайте распоряжение экономке.

– Ошади, – пробормотал Парвеш. – Как все без нее сложно. Придется поговорить с поваром.

– Господин Бхатия, вы попросите полицейских отдать напитки в лабораторию? – стояла на своем Первин.

– Нет! – Голос его взмыл от гнева. – Я не стану звонить в полицию, пока в доме родня. У нас траур.

Первин подумала: ей мало-помалу становится ясно, каков Парвеш Бхатия на самом деле. Скорее всего, его неспособность отстаивать свои – да и чужие – интересы связана с тем, что этим всегда занимался его отец, одновременно критикуя сына за мягкотелость.

– Полагаю, что все ваши родные, равно как и работники фабрики Бхатия, прекрасно знают, что теперь нана-сет – вы. Они научатся уважать вас так же, как уважали вашего отца.

– Почему вы это говорите? – затравленно спросил Парвеш. – У меня нет времени продолжать этот разговор.

– Полагаю, вам будет спокойнее, если вы убедитесь, что продукты в вашем доме не содержат яда. Это важно не только для вас, но и для членов семьи и гостей.

– Простите, меня зовут.

Раздался щелчок, трубка умолкла.

Больше Первин не смогла расслышать ни слова. Ей лишь оставалось надеяться, что Парвеш не выбросит из головы высказанные ею предположения.