Страница 42 из 106
Он тяжело, прерывисто дышал. А когда его потемневший взгляд сфокусировался и он понял, что перед ним стою именно я, Теон растерянно моргнул и сделал непроизвольный шаг назад.
— Мама?.. — выдохнул он, и в этом единственном слове смешались шок, неверие и какая-то отчаянная, почти детская надежда. — Ты…
Я молча отступила в сторону, пропуская его в прихожую. Он порывисто переступил порог, и дверь за его спиной тяжело захлопнулась, отсекая нас от столичного шума.
Теон замер в полушаге от меня. Я видела, как дернулись его плечи, как он инстинктивно подался вперед, всем своим существом желая броситься ко мне и крепко обнять.
Мое материнское сердце застучало так сильно, что стало больно дышать. Я читала по его глазам: он скучал. Мой мальчик, мой единственный сын безумно по мне скучал!
А ведь еще недавно, когда рушилась моя семья, когда Рейган хладнокровно объявил о своем выборе в пользу Филиции, Теон отнесся к нашему разводу пугающе прохладно.
Он не встал на мою защиту, вообще никак не отреагировал на ту невыносимую боль, которую я испытывала.
Он остался с отцом, словно ему было гораздо важнее сохранить статус и привычный комфорт.
Долгие недели это предательство жгло меня изнутри, и мне казалось, что он такой же бесчувственный эгоист, как его отец. Словно он вообще не знал, как проявлять свои эмоции.
А потом меня вдруг окатило ледяной водой. Горькое, отрезвляющее озарение накрыло с головой, а как он мог их проявить, если их практически никогда не проявляли мы сами?
Я вспомнила нашу жизнь с Рейганом. На публике, перед слугами и даже перед собственным сыном мы всегда были идеальной аристократической парой. Степенными, прохладными, безупречно сдержанными. Мы не позволяли себе слабостей, не демонстрировали открытую привязанность.
Вся наша страсть, все ссоры, все примирения — всё это оставалось там, за плотно закрытыми дверями нашей спальни.
Это было только наше, глубоко личное. А что в итоге должен был видеть наш сын?
Он видел ледяного, требующего абсолютного подчинения отца и идеальную, всегда контролирующую себя мать.
И вот во что это вылилось.
Столкнувшись с катастрофой разрушения семьи, мой пятнадцатилетний сын просто спрятался за той маской, которую мы сами на него надели.
И даже сейчас, находясь со мной наедине, он боролся с собой. Я видела по его сжатым до побеления кулакам, как он сделал этот шаг вперед, желая обнять меня, но так и не решился.
Более того, он поспешно отстранился, провел двумя подрагивающими руками по своим растрепанным волосам, пытаясь пригладить их, и нервно одернул полы своей дорогой формы.
Он приводил себя в порядок, загоняя бушующие эмоции глубоко внутрь. Словно перед мамой он не имел права предстать даже взлохмаченным и уязвимым.
Мои глаза предательски защипало от подступивших слез.
Я улыбнулась — тепло, искренне, сбрасывая с себя остатки той ледяной герцогини Фростмар, которой была последние пятнадцать лет.
Мое материнское сердце теперь не просто билось — оно колотилось, сбрасывая тяжелые оковы обиды.
Я смотрела на то, как мой мальчик судорожно пытается привести себя в порядок и надевает на лицо маску благородного спокойствия.
И именно в эту секунду меня накрыло горьким, но таким исцеляющим осознанием.
Значит, сын всё-таки любит меня.
Просто я сама виновата в том, что не научила его открыто проявлять эти чувства. Не показала на собственном примере, что слабость и любовь — это совершенно нормально. Что я сама умею любить, что я всем сердцем, без остатка любила и его, и его отца.
И именно поэтому мне было так невыносимо, так убийственно больно понять, что после пятнадцати лет брака меня просто решили вычеркнуть из жизни. Заменить, как сломавшуюся, неудобную деталь в их идеально отлаженном механизме.
Ведь безупречной, холодной леди Фростмар по определению не может быть больно. Она должна была с достоинством принять развод, гордо поднять подбородок и молча уйти в тень, освободив место для молодой любовницы.
Но маме, живой женщине, которая так преданно любила своих мужчин, — очень даже больно. Больно нестерпимо, до темноты в глазах, так что по ночам становится физически больно дышать.
Моя собственная семья стала точно такой же как семья самого Рейгана, как сотни семей аристократов, которые были примером для Теона.
Мои глаза предательски защипало от горячих слез. Я окончательно сбросила с себя эту тяжелую, задушившую меня броню столичной аристократки и тепло, искренне улыбнулась своему сыну.
— Если ты хочешь, ты можешь меня обнять, — тихо и очень мягко произнесла я в звенящей тишине прихожей, глядя прямо в его растерянные глаза. — Потому что я сама очень сильно хочу это сделать, Теон.
Ему хватило этой фразы. Одной искренней, разрешающей фразы, чтобы вся его хваленая аристократическая выдержка разлетелась вдребезги.
Он резко сделал два больших шага вперед и отчаянно заключил меня в свои объятия.
Сын был уже таким высоким, что теперь не я прижимала его к себе, а он обнимал меня, укрывая от всего мира.
Он вцепился в меня крепко-крепко, зарываясь лицом в мои волосы.
— Мама… где ты была? — его голос сорвался на глухой хрип. — С тобой всё в порядке? Я места себе не находил… Отец сказал найдет тебя…
Я только открыла рот, чтобы ответить, как вдруг из глубины дома, со стороны ванной комнаты, раздался грохот. Звук упавшего на кафель металлического таза эхом разнесся по коридору.
Теон мгновенно напрягся. Драконьи инстинкты сработали быстрее мыслей.
Он резко отстранился от меня, закрывая собой, и его потемневший, настороженный взгляд метнулся в сторону ванной, откуда донесся шум, а потом оттуда вышла Лия.
Но уже в следующую секунду боевая стойка сменилась полнейшим, абсолютным изумлением. Он замер, словно пораженный молнией, вслушиваясь в тишину, а затем медленно перевел свой потрясенный взгляд на меня.
— Мама… — прошептал он, и в его голосе теперь звучало совершенно непередаваемое потрясение. — Так это была ты… Это ты увезла Лию?
Я застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а судьба делает очередной, совершенно немыслимый вираж. Сын богатейшего министра Империи. И нищая, забитая девочка-стипендиатка из приюта.
— Вы знакомы? — только и смогла выговорить я, неверяще переводя взгляд с побледневшего сына на испуганно сжавшуюся девочку.
А потом… тишину прихожей разорвал мой смех.
Я звонко, совершенно искренне и не таясь расхохоталась.