Страница 38 из 106
Но больше всего меня поразили её глаза. Огромные, распахнутые, они смотрели на меня с недоверием и робкой, едва зарождающейся надеждой. Цвет их был удивительным — пронзительно-зеленый, с густыми, теплыми янтарными вкраплениями вокруг самого зрачка.
— Как тебя зовут? — повторила я свой вопрос, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и спокойнее, пряча бушующую внутри ледяную ярость на ее обидчиц.
— Лия, — едва слышно выдохнула она, опуская свой невероятный янтарно-зеленый взгляд на грязную брусчатку.
Я коротко кивнула, убирая испачканный платок обратно в свою сумочку, и решительно взяла её за ледяные, мелко дрожащие пальцы.
— А меня Грейс. Поднимайся, Лия. На холодных камнях сидеть не стоит, иначе к разбитой губе прибавится еще и тяжелая простуда, а нам с тобой это совершенно ни к чему.
Я помогла ей встать на ноги и, не отпуская её тонкой ладони, уверенно повела к выходу из этого сырого, пропахшего безнадежностью и жестокостью переулка.
Девочка послушно шла следом, шмыгая носом, но стоило нам только оказаться на освещенной, шумной столичной улице, как она вдруг остановилась и попыталась высвободить свою руку из моей хватки.
— Не стоит, леди, — пролепетала она, инстинктивно сжимаясь под безразличными взглядами редких прохожих. Ей явно было некомфортно. — Спасибо вам большое, что помогли мне. Я… я пойду.
Она сделала неуверенный шаг назад, собираясь раствориться в серой столичной толпе, как маленькая неприметная мышка, привыкшая всю жизнь прятаться по углам от безжалостных хищников.
Но я не собиралась её отпускать. Моя рука в тонкой перчатке крепче перехватила её запястье.
— Стой, — властно, но без малейшей угрозы произнесла я. — Куда ты пойдешь в таком виде? У тебя на губе ссадина, платье порвано на воротнике. Я помогу тебе.
Лия испуганно замотала головой. В её красивых глазах плескалась застарелая, въевшаяся глубоко в подкорку обреченность человека, который с самого раннего детства усвоил одно жестокое правило: в этом мире не бывает ничего бесплатного, и за всё рано или поздно придется платить.
И я тоже знала это правило.
Только я выросла и теперь в состоянии помочь просто так бескорыстно. Но уже понимала, что девочка не примет просто помощь. И мой план созрел у меня мгновенно.
— Но… мне совершенно нечем вас отблагодарить, госпожа, — её голос предательски дрогнул, выдавая прорывающийся наружу плач.
Внутри меня всё мучительно сжалось от этих слов. Бездна, сколько же раз этому ребенку приходилось сталкиваться с людской корыстью и жестокостью, если простая, искренняя человеческая помощь вызывает у неё такой панический, животный страх долга?
Я невольно вспомнила своего собственного сына, Теона. Он был ровесником этой девочки, но в её возрасте он не знал отказа абсолютно ни в чем, воспринимая роскошь, статус и безграничную заботу как нечто само собой разумеющееся.
Теон выбрал отца, статус и комфорт, с легкостью отвернувшись от меня. А эта девочка была совершенно одна. Одна против целого, враждебно настроенного мира столичной аристократии.
— Меня не надо благодарить, Лия, — я тепло, ободряюще улыбнулась, заставляя её поднять голову и посмотреть мне прямо в глаза. — Сейчас мы с тобой поедем ко мне, приведем тебя в порядок. Я живу тут недалеко, в этом районе. Я уже не леди. Ты выпьешь горячего чая и съешь самый большой кусок вишневого пирога, который мы только сможем найти по дороге. Пошли, пошли. А потом я довезу тебя на карете туда, куда ты сама скажешь.
Я мягко, но настойчиво потянула её за собой к ожидающему меня на обочине экипажу. Кучер, заметив нас, удивленно вскинул густые брови, но я одарила его таким фирменным, пронизывающим до самых костей взглядом истинной леди Фростмар, что он тут же отмер и поспешно открыл перед нами лакированную дверцу.
Мы устроились на мягких бархатных сиденьях. Лия забилась в самый дальний угол кареты, стараясь занимать как можно меньше места, словно до одури боялась испачкать дорогую обивку своим присутствием.
Я видела, как она нервно, до побеления костяшек теребит край своего порванного воротничка, не смея даже поднять на меня глаз.
— Куда тебя отвезти после того, как мы выпьем чаю и немного успокоимся? — спросила я, стараясь нарушить повисшую в замкнутом пространстве экипажа тяжелую, неловкую тишину. — Ты живешь в общежитии при лицее?
Девочка низко опустила голову, и её роскошные волосы цвета молочного шоколада плотной завесой скрыли бледное лицо.
— Я ночую в сиротском приюте Святой Катарины, на окраине Южного квартала, — очень тихо, почти шепотом ответила она. — В общежитие мне не хватило места.
— А разве его не должны были найти для стипендиатки? — нахмурилась я.
— А как вы поняли, что я… — растерялась Лия.
— Догадалась, Лия. А еще мне казалось, что таким ребятам как ты должны давать общежитие.
Внутри у меня всё рухнуло и оборвалось. Сиротский приют. Ну конечно. Наш милостивый император Эрэйн учредил щедрую стипендию для одаренных детей-сирот, чтобы они могли учиться в элитных закрытых заведениях, но, видимо, никто дальше не озаботился тем, где именно эти дети будут жить или озаботился, но приказ выполнили плохо.
Днем она сидела за одной партой с надменными наследниками древних благородных родов, слушала лекции по высшей магии и тонкостям этикета, а вечером была вынуждена возвращаться в переполненные спальни приюта на самой окраине города.
Неудивительно, что эти аристократки так жестоко с ней обращались — для них она была ожившим укором, грязным пятном на их идеальной картине мира.
— Значит, туда и довезу, — твердо сказала я, хотя на душе стало невыносимо тяжело и горько.
Я продолжала внимательно рассматривать девочку, пытаясь понять, как могу еще облегчить её участь, и тут мой взгляд зацепился за одну очень странную деталь.
В руках у Лии абсолютно ничего не было. Ни сумки, ни кожаной перевязи, ни стопки тяжелых учебников, которые обычно таскают с собой все лицеисты после занятий.
— Лия, — я непонимающе нахмурилась. — А где твои учебники? У вас сегодня не было занятий?
Лицо девочки мгновенно вспыхнуло мучительным, густым румянцем. Она покраснела до самых корней своих чудесных волос, её тонкие пальцы с такой силой сжали дешевую ткань платья на коленях, что я испугалась, как бы она не порвала её окончательно.
Она явно не хотела отвечать, ей было физически невыносимо, стыдно произносить это вслух перед чужим человеком.