Страница 6 из 88
Правое сердце затрепетало на голограмме, его стенки задрожали мелкой, хаотичной дрожью — фибрилляция! У Олега Петровича рефлекс военврача орал во весь голос: дефибриллятор, разряд, триста джоулей, немедленно! Но он стоял, стиснув зубы, и смотрел.
Левое сердце продолжало биться. Ровно, мощно, как метроном. Словно ему плевать на агонию соседа.
А потом правое сердце стало сдвигаться.
Вера ахнула. На голограмме было отчётливо видно: правый орган медленно, по миллиметру начал мигрировать. Влево. Вверх. К средостению, туда, где билось первое сердце. Сосуды, которые его питали, не рвались, а перестраивались на ходу: растягивались, меняли угол вхождения, врезались в грудную аорту по-новому. Будто невидимый хирург с бесконечным терпением реконструировал всю сосудистую архитектуру в реальном времени.
— Оно двигается к левому… — выдохнула Рейн.
— Вижу.
Над голограммой замерцали строки системных уведомлений. Олег Петрович читал их, чувствуя, как стынут пальцы в перчатках.
Артефактный процесс: фаза 1 — «Интеграция кардиоструктур».
Вторичный кардиомиоцитный массив мигрирует к первичному органу.
Анастомозирование коронарных сосудов: 12%… 19%… 27%…
Два сердца сближались на голограмме. Стенки правого начали сливаться со стенками левого. Не наваливались, не наслаивались, а просто вплетались. Кардиомиоциты правого органа врастали в миокард левого, удлиняя мышечные волокна, утолщая стенку.
— Боже, — прошептала Вера, — они соединяются.
Процесс занял четыре минуты и выглядел на голограмме как замедленная анимация из учебника по эмбриологии, прокрученная назад и вперёд одновременно. Правый желудочек правого сердца слился с правым желудочком левого — камера расширилась, миокард уплотнился. Левый желудочек правого сердца, самый маленький, был поглощён последним: его стенки распались на волокна, и каждое волокно вплелось в межжелудочковую перегородку, утолщив её вдвое.
Коронарные артерии — и старые, и новые — перестроились в единую разветвлённую сеть. Капилляры росли, захватывая каждый квадратный миллиметр увеличившегося миокарда.
Интеграция кардиоструктур: 100%.
Результат: единая кардиоструктура повышенной производительности.
Объём ударного выброса: 215 мл (норма: 70 мл).
Частота сокращений в покое: 38 уд/мин (норма: 60–80).
Толщина миокарда левого желудочка: 22 мм (норма: 7–11 мм).
Минутный объём кровообращения: +220% от нормы.
Устойчивость к ишемии: рассчитать невозможно (выходит за шкалу).
Пульс Алексея выровнялся. Вместо рваного двойного ритма — глубокие, мощные одиночные удары. Реже, чем у нормального человека. Тяжелее. Как удары кувалды.
Следующей перестраивалась грудная клетка. Идея камеры хороша только в качестве сиюминутного ответа на угрозу. Для реальной жизни это проблема, а не апгрейд.
Сросшиеся рёбра начали разделяться. Линии разлома шли точно по межрёберным промежуткам, как по расчерченным лекалам. Костная ткань расщеплялась, оставляя чистые, ровные края. Но сами рёбра не становились прежними. Они менялись. Олег Петрович увеличил голограмму и охнул от чисто профессионального потрясения.
Микроструктура кости перестраивалась на атомарном уровне. Гаверсовы каналы — те самые крошечные тоннели, по которым в нормальной кости проходят сосуды и нервы, — увеличивались в диаметре, а стенки вокруг них уплотнялись. Между каналами сохранялась ячеистая структура. Крошечные гексагональные соты, каждая размером с эритроцит, заполненные минерализованным матриксом. И он прямо сейчас уплотнялся слой за слоем, становясь ещё совершеннее.
— Смотрите, — выдохнула Рейн, тыкая пальцем в голограмму. — Соты остаются и… достраиваются…
— Достраиваются, — эхом повторил Олег Петрович. — Предыдущая версия служит каркасом для новой.
— Как опалубка под бетон, — одобрил Костоправ.
— Примерно.
Поверх минерализованных стенок откладывались дополнительные слои — органоминеральный композит с молекулярными связями, каких Олег Петрович никогда не встречал ни в одном учебнике гистологии.
Артефактный процесс: фаза 2 — «Перестройка остеоструктуры».
Доработка существующей гексагональной остеоматрицы.
Плотность костной ткани относительно обычной человеческой нормы: 340%… 720%… 1140%…
Прирост относительно исходной авторской архитектуры: +280%.
— Авторской? — переспросила Вера.
— Похоже, наш инженер сам приложил руку к созданию этой красоты, — сказал Олег Петрович, наклонившись к развёрнутому фрагменту голограммы. — Это больше не кость, а биологический аналог углепластика. У меня на спецоперации осколок застрял в бедре, и кость не треснула. Повезло. А у нашего Лёши «повезло» теперь — штатный режим.
Рёберные дуги завершили разделение. Между ними остались нормальные промежутки — достаточные для дыхательных экскурсий, для межрёберных мышц. Но каждое ребро теперь было шедевром биоинженерии с фантастической прочностью. Хрящевые участки, соединяющие рёбра с грудиной, наполнились эластичной тканью — гибче прежнего. Грудная клетка должна была стать и несокрушимым доспехом, и пружиной одновременно.
Рейн не отрывала взгляда от голограммы. Её глаза метались от сердца к рёбрам, от рёбер к позвоночнику, где тоже уже что-то менялось.
Позвоночник. Тридцать три позвонка Алексея вспыхнули белым один за другим — снизу вверх, как зажигающиеся лампочки. Каждый позвонок проходил ту же трансформацию: губчатая кость внутри тела позвонка заменялась гексагональной матрицей. Межпозвоночные диски — хрящевые прокладки, которые у половины человечества к сорока годам высыхают и грыжатся, — разбухли. Олег Петрович видел, как пульпозное ядро каждого диска регенерировало, наполняясь прозрачной, плотной жидкостью. Фиброзные кольца утолщались.
— Его позвоночника хватит на двести пятьдесят лет, — одобрительно сказал Костоправ. — Этим дискам износу не будет.
Волна трансформации прокатилась по всем костям организма, доводя до совершенства то, что начал Алексей.
Перестройка остеоструктуры: 100%.
Прочность на сжатие: ×11,4 от нормы.
Прочность на изгиб: ×9,6.
Прочность на растяжение: ×6,8.