Страница 88 из 91
Для меня важно было не только рассказать о разных местах и событиях истории Стамбула, но и передать особую атмосферу города, для описания которой Памук прибегает к турецкому слову «хюзюн» — его можно перевести как «тоска», «печаль», «горечь» или, с известной долей погрешности, как «меланхолия». «Я понял, что люблю Стамбул, — пишет Орхан Памук, — за руины его прошлого, за присущую ему меланхоличность и за то, что он утратил свою былую славу». Напрасные сожаления об эпохе, которой уже не вернуть, являются следствием и в то же время причиной упадка города. Сказав так, я затронул идею, которая позволяет в очередной раз сблизить Стамбул и Рим — два незабываемых блистательных города, потерявших былую славу.
Возможно, «противоречивость и хаос» Стамбула мне в какой-то мере удалось передать на страницах этой книги. Тот, кто исследует его и пытается понять, осознает, какому множеству граней этого города следует посвятить рассказ, ведь в нем уживаются древность и современность: типичные восточные торговцы, неторопливо курящие кальян в полумраке лавочек, до духоты набитых товарами, и энергичные, элегантные бизнесмены в серых тонах, как на лондонской бирже; архитекторы, у которых есть студии в Стамбуле и Нью-Йорке, и ленивые чиновники с обвислыми усами, солидными брюшками и синими бритыми щеками, будто сошедшие с олеографии конца XIX века; благородно обветшавшие здания с налетом прошлого соседствуют с современными постройками из стеклобетона и супермаркетами; плотный поток машин на автострадах — и понурые, уныло болтающие головами ослики, запряженные в телегу. Стамбул — огромный многонациональный город, который находится в постоянном движении, подобно многим другим на земном шаре; даже протяжный речитатив муэдзина с высоты минарета растворяется в несмолкающем рокоте мегаполиса, где на данный момент уживаются мусульмане, католики, православные, евреи и атеисты. И это кажется чудом на земле, где зародилось христианство и где долго билось сердце исламского мира.
В этом запутанном цивилизационном клубке следы разных культур, сосуществовавших или сменявших друг друга, нужно искать с особенными чуткостью и вниманием. На страницах этой книги, водя читателя по городу, заглядывая вместе с ним в достойные посещения места, знакомя его с любопытными личностями, углубляясь в воспоминания и обращаясь к истории, я пытался показать Стамбул с двух точек зрения. Если речь шла об известных местах — порой настолько известных, что они кажутся истертыми до дыр от своей славы, — то я старался открыть перед вами их секреты и подлинное значение. Вместе с тем я рассказывал о местах и исторических событиях, которые чаще всего не попадают в поле зрения спешащих туристов и ускользают от их внимания и о которых знают, как правило, только специалисты, — такие рассказы я вставлял в свое повествование, когда считал, что они добавят важную черту к образу города. Среди несметного числа историй мне приходилось выбирать самые ценные и интересные, так что многие из них остались за кадром повествования, а некоторые пришлось изложить лишь вкратце. Погружаясь в великую историю Стамбула, понимаешь, что каждый эпизод в ней и каждый персонаж дают огромный материал для осмысления, а каждый новый оттенок смысла порождает, в свою очередь, бессчетные возможности вплавить эти исторические факты и биографии в книгу, которая начинает напоминать коридор с зеркалами, отражающими друг друга до бесконечности. Невольно приходит на ум образ: эти отражения и цепочка коннотаций и аллюзий заставляют вспомнить о нарративной ткани «Тысячи и одной ночи». Неслучайно Итало Кальвино выбрал те места для своей литературной игры, где переплетаются реальная жизнь и художественный вымысел.
Вид Стамбула со стороны Босфора
Еще примерно до первой трети XX столетия эта игра отражений и взаимопроникновение разных миров — выдумки, сказки и множество реальностей — словно были воздухом, которым дышали тогда люди, и составляли неотъемлемую часть их существования, являлись неизменным спутником укорененных за века традиций, языков, прошедших долгий путь развития, религий, обычаев. Приведу лишь один пример. Долгое время в Турции было проблемой установить единое государственное время, и наконец 1 января 1926 года начался отсчет не только нового календарного года, но и новой эры, потому что все население страны стало жить согласно единой временной шкале. В период поздней империи была введена европейская разбивка года на месяцы — с 1 января по 31 декабря, — это сделали прежде всего для удобства заключения сделок и разного рода соглашений, а также для единообразия расписаний поездов; но вместе с тем счет времени производился согласно множеству самых разных систем. Православные греки жили по юлианскому календарю (в России, например, по нему живут до сих пор), который на тринадцать дней отстает от григорианского, принятого на Западе; евреи оставались верны библейской оси времени; правоверные мусульмане вели счет часам, ориентируясь на часы молитвы, восход и закат солнца. Вот еще одно проявление «противоречивости и хаоса», о которых пишет Орхан Памук, и оно объясняется положением города на стыке разных миров. Единая шкала времени в Турции была одним из нововведений XX века, которое совершил Мустафа Кемаль на территории отжившей империи. Причем эта перемена воспринималась людьми как радикальная мера, и даже сегодня, спустя столетие, протестующие против политики Эрдогана на площади Таксим выкрикивают имя Кемаля и осуждают его фундаментальные реформы.
Если сойти с проторенных туристических маршрутов в историческом центре города, оставить в стороне квартал Пера и прочие исхоженные тропы, то Стамбул предстанет скорее в своем суетном современном облике, чем в слегка старомодном образе с открытки, напоенном ароматами востока. Воды Золотого Рога загрязнены, старые деревянные дома, украшавшие некогда берега Босфора, с их изысканными эркерными окнами, посеревшие от соленого ветра, почти все сгорели при пожарах, а новые кварталы часто напоминают не слишком удачную копию европейской периферии, нищета и убожество нередко марают то, что осталось от великой истории.