Страница 87 из 91
Закат над Босфором
На этом завершается — как бы ни хотел автор его продолжить — рассказ о необыкновенном городе с причудливой судьбой. В своей книге о Стамбуле, которую мы столько раз упоминали здесь, Орхан Памук пересказывает беседу с другом о грандиозном замысле писателя и историка Решата Экрема Кочу (1905–1975), который задумал создать «Энциклопедию Стамбула». Этот фундаментальный труд так и не был доведен до конца, причем Памук пишет, что причиной тому стала не только масштабность поставленной задачи; свою роль сыграли и другие факторы, прежде всего заведомая обреченность на провал попытки вогнать живой город в жесткие рамки энциклопедии:
«[Его] неудача объяснялась стремлением постичь динамичную стихию Стамбула, применяя западные методы рационального упорядочения и истолкования, — [в результате от него ускользнули] особые черты Стамбула, которые делают этот город непохожим на европейские, [он упустил из виду] хаос Стамбула, его противоречивость, несравненную странность и протест против привычных систем классификации».
Так писал Памук больше десяти лет назад, и сегодня отмеченные им черты Стамбула лишь заострились в результате качественного роста численности населения и периферийного расширения города. Феномен, который мы наблюдаем в любом мегаполисе — от Нью-Йорка до Парижа, — имеет место и здесь: пригороды не просто разрослись, но их пейзаж все чаще представляет собой наскоро построенное из подручных материалов жилье, где в ужасных условиях ютятся тысячи людей. Если ехать ночью по широкой окружной дороге, то на склонах холмов можно увидеть россыпь огней, мерцающих в темноте; это временные пристанища неприкаянных семей, у которых часто нет средств к существованию, и беженцев, главным образом сирийцев, вынужденных покинуть родную землю из-за нескончаемого, жестокого военного конфликта.
Противоречивость и хаос города, о которых пишет Памук, являются следствием многовекового исторического развития Стамбула, а также недавних, совсем свежих событий — о них получились бы отличные репортажи, не будь они столь трагичны, то есть мрачны и величественны.
К явлениям того же порядка относятся перемены, о которых еще несколько лет назад сложно было и помыслить: постепенный возврат к ряду внешних атрибутов мусульманства. Даже в «светском» квартале Бейоглу стали появляться молодые женщины в парандже и можно встретить идущих под руку подруг, одна из которых в парандже, а другая в мини-юбке. Причем сложно сказать, какая из двух воплощает дух современности. Ясно, что несколько десятилетий назад, когда стамбульские девушки мчались на велосипедах, не придавая значения тому, что ветер легкомысленно развевает подолы юбок, такой образ истолковывался как знак времени и примета стиля жизни, которого придерживалось большинство. Теперь все обстоит иначе. Есть женщины, для которых паранджа сродни манифесту феминизма — совсем не того феминизма, что был сорок лет назад, но феминизма исламского. Дочь президента Эрдогана, Сюмейе, очень точно объяснила происходящее, когда в апреле 2015 года заявила, что нужно стремиться к «справедливым взаимоотношениям между полами», а не к пресловутому «равенству полов». Идея равенства принадлежит западной культуре и основана на шаблонном понимании отношений между мужчиной и женщиной, а следовательно, ее нужно отбросить.
«Султанское» правление Реджепа Тайипа Эрдогана с его политикой, основанной на принципах ислама, ослабило светскую составляющую турецкой жизни, — наследие основателя республики Кемаля Ататюрка. Это привело к нарушению равновесия во многих сферах; например, традиционно близкие социальные группы — прозападная буржуазия
и
военные — отдалились друг от друга, и этот фактор приобретает особый вес в свете потенциальной ориентации Турции на Европу. Длившаяся сорок лет поддержка буржуазией всех военных операций, приказы о которых отдавала Анкара, пишет Памук, не зависела от необходимости отражать удары слева, тем более что левое движение в Турции никогда не было особенно сильным, но объяснялась «страхом перед тем, что бедные слои общества
и
провинциальные богачи, сделав религию своим знаменем, объединятся и восстанут против буржуазного стиля жизни».
Именно это Эрдоган и пытался сделать — превратить религию в политическое знамя, сплотив бедняков и мелкую провинциальную буржуазию, а как раз этого опасались крупные буржуа. Вследствие этого разверзлась пропасть между теми, кто хотел отмежеваться от прошлого или даже растоптать его, и людьми, которые считали это прошлое — или миф о нем — верной гарантией стабильности.
Президент Эрдоган, человек ловкий и предприимчивый, умело использовал напряженность между классами общества, чтобы привлечь на свою сторону представителей самых скромных и наименее искушенных его слоев, и в результате те обеспечили ему победу на выборах. Ом также извлек выгоду из того, что его страна в силу стечения обстоятельств стала проторенной тропой, по которой тысячи беженцев, спасаясь от войны, двинулись в Европу. Его уполномоченные представители решили взыскивать с них деньги, а также снова подняли вопрос о присоединении Турции к Евросоюзу. Государство в который раз за свою историю превратилось в оживленный межнациональный перекресток Средиземноморья и неожиданным образом заняло сильное узловое положение, которое было невозможно до тех пор, пока не началась дестабилизация территории Среднего Востока.
Древнее море, омывающее берега трех континентов, по площади составляет лишь один процент морских просторов планеты, однако оно снова стало центром важных политических, военных и общественных явлений, совсем как в самые напряженные и беспокойные моменты своей длинной истории. По сути
,
в руках у Турции ключ к одним из трех его ворот.
Современный Стамбул сталкивается с этими противоречиями и толком неспособен преодолеть вечную оппозицию, на одном полюсе которой — сожаление о минувшей эпохе Османской империи, а на другом — влечение к Западу, то есть к Европе и Соединенным Штатам. В этой книге я почти не уделил внимания Стамбулу сегодняшнему; отчасти это объясняется тем, что «иные» Стамбулы представляют гораздо больший интерес, другая причина подобного невнимания заключается в том, что теперь город похож — в чем-то сильнее, в чем-то меньше — на всякий современный город мира.