Страница 85 из 91
Пол Гинсборг в своей книге «Семья в XX веке» пишет о глубинных изменениях, которыми были отмечены те годы: «Восторженное отношение к Западу и сопротивление Востока веяниям из Европы сделали Стамбул поистине удивительным перекрестком культур, и то, как складывались здесь судьбы семей, стало феноменом знаковым». Одно из следствий такого положения дел — осознание людьми того, что существует любовь. Конечно же, в османском обществе всегда была любовь и слагались песни о любви. Вспомним страсть Сулеймана Великолепного и его стихи, посвященные Хюррем-султан — сперва наложнице, потом законной жене. Но Гинсборг имеет в виду другое. Он отмечает, что «только с широким распространением французской литературы среди элиты турецкого общества любовное чувство стало играть ключевую роль в отходе от древнего османского обычая заключать браки в угоду интересам родственников, а не по велению сердец будущих супругов».
Одним из наиболее важных следствий обновления сферы чувств и перемен во взглядах на любовного партнера стал постепенный отказ от многоженства, которое обходилось крайне дорого и вдобавок нарушало мир в доме по мере того, как женщины все отчетливее осознавали свою роль в семье. О новом строе чувств и о правах молодых с удивительной силой пишет Намик Кемаль, один из тех авторов, которые заложили основы современной турецкой литературы, участник движения «Молодые турки» — оно было колыбелью младотурок.
Эти перемены оказались настолько фундаментальны, что коснулись всех граней общественной жизни, проникли в политику и привели — вкупе со многими другими факторами — к настоящей революции, которая изменила облик страны.
Именно армия — которая в Турции всегда была ориентирована (впрочем, с известной осмотрительностью) вовне и являлась «центробежным» организмом, причем скорее светской направленности, — сыграла ключевую роль в бурных событиях, знаменовавших конец не только правления Абдул-Хамида II, но и самого режима, который олицетворял султан.
Движение младотурок родилось в Париже в среде высланных из Османской империи подданных, и произошло это в 1889 году, то есть в столетний юбилей Великой французской революции, что неслучайно. Начиная с 1905–1906 годов события разворачиваются с нарастающей быстротой. В 1906 году в Дамаске группа молодых военных создает тайную организацию по образцу итальянских обществ периода Рисорджименто и дает ей название «Родина и свобода». Одним из ее членов становится младший лейтенант Мустафа Кемаль. Вскоре устанавливаются контакты с Салониками, тогда принадлежавшими Османской империи, — крупным портовым городом, связанным с Европой. Здесь есть крепкая прослойка буржуазии, в которой немало евреев, и базируется большой военный гарнизон. В августе того же года в Салониках возникает «Османский комитет освобождения». В него входят штатские и военные, преданные родине и полные решимости спасти империю; среди них много масонов, которых объединяют — при всех расхождениях в мировоззрении — либеральные взгляды и ненависть к тирании.
Движение набирало силу, ширилось, а Турция между тем была охвачена беспорядками, которые коренятся в экономических трудностях. Зима 1906–1907 годов выдалась холодной, вследствие чего возникли перебои с поставками продуктов, выросли цены, и это усугубило экономический кризис. Однако по-настоящему тревожным знаком для режима стало недовольство армии текущей политикой. Военным платили мало и нерегулярно, из-за чего те нередко устраивали бунты. С каждым днем султан терял поддержку общества, которая поначалу служила надежным основанием его власти.
В июле 1908 года Абдул-Хамид посылает отряд в Македонию для подавления вспыхнувшего там восстания. Но вместо того, чтобы задушить мятеж, солдаты султана присоединяются к восставшим и требуют восстановления Конституции 1876 года. Султан пытается настоять на своем, следуют стычки и перестрелки, и в конце концов мятежники добиваются возвращения отмененной конституции и, более того, дополнения ее новыми статьями в европейском духе: провозглашается тайна переписки, отмена особых трибуналов и, главное, свобода печатного слова. Утверждаются политические выборы для созыва парламента, который не собирался уже тридцать лет.
Историки долго обсуждали политическую природу этих общественных волнений: была ли то революция в полном смысле слова? Или прогрессивная реставрация? А может, внезапно нанесенный смелый удар по полномочиям султана? Неоспоримо одно: империя рушилась. Болгария объявляет себя независимым государством, Австро-Венгрия аннексирует Боснию и Герцеговину, Крит намеревается присоединиться к Греции.
В результате выборов, которые последовали за восстанием 1908 года, в парламенте большинство составили депутаты, поддерживавшие партию «Единение и прогресс»; впрочем, это было большинство с нетвердыми политическими взглядами,
и оно стало
сдавать позиции, как только парламент и правительство столкнулись с серьезными финансовыми и территориальными проблемами. Младотурок, которые в своей пропаганде обещали стране либерализм, способный держать в узде амбиции европейских держав, обвинили в том, что меньше чем за год они потеряли больше территорий, чем сумел присоединить султан за все время своего правления. В апреле 1909 года Абдул-Хамид II поддерживает контрреволюционное движение некоторых воинских подразделений, объединившее религиозно настроенных выпускников коранических школ. Восставшим, как казалось, сперва сопутствовала удача, но это была лишь иллюзия. Из Македонии армия надвигается на Стамбул, 24 апреля объявляется военное положение. Спустя несколько дней собирается парламент и 27 апреля 1909 года на пленарном заседании принимает решение отстранить султана от власти. Абдул-Хамида отправляют в ссылку в Салоники, на престол восходит его брат Мехмед V, которому на тот момент было шестьдесят пять лет, причем последние тридцать он провел в заточении в гареме Топкапы, и девять из них — в полном одиночестве.
Падение Константинополя, которое произошло за пять веков до этих событий, было трагическим событием, оно привело современников в отчаяние, героизм защитников города стал легендой. Константинополь, которым завладели войска Мехмеда II, учинив жестокое кровопролитие, теперь был подобен скорлупе выеденного яйца, и еще теплившаяся в нем интеллектуальная жизнь — плоды которой нельзя не признать значительными — не могла спасти его от упадка.