Страница 82 из 91
От его законопроектов оторопели не одни лишь улемы. Не на шутку встревожились и власть имущие, которые рассчитывали извлечь выгоду из упадка империи и нажиться на ее крушении, разделив между собой остатки былого могущества. Покойный султан хотел доказать Западу, что его политика не была косной и ориентированной на прошлое, но обращена в будущее и готова идти в ногу с современностью. А как раз этому противились власть имущие.
Абдул-Азиз — 32-й султан Османской империи. 1867
Он желал реформ, но не был достаточно тверд, чтобы исполнить свои намерения.
В июне 1861 года на престол взошел Абдул-Азиз, брат Абдул-Меджида I.
Тогда ему было тридцать лет, его переполняли силы и энтузиазм, и он намеревался продолжать реформы. В 1867 году он совершает длинное путешествие — посещает Лондон, Париж и прочие столицы Старого света. Его сопровождает совсем еще юный племянник, будущий султан Мурад V. Этот мальчик бегло говорит по-французски и знает толк в европейской музыке, вдобавок он масон, получивший посвящение в ложе организации под названием Великий восток Франции, — надо сказать, это был весьма смелый поступок, вызов османским традициям. Выбрать Францию для духовного посвящения означало отдать предпочтение культуре, замешанной на Вольтере, картезианском рационализме и идеалах 1789 года. Все это шло вразрез с принципами и укладом жизни большей части мусульманского мира. Возможно, этот вызов, брошенный родной среде, оказался в числе факторов, которые определили трагическую судьбу Мурада V: прошло лишь чуть больше трех месяцев после его восшествия на престол, как он был насильно отстранен от власти под предлогом психического нездоровья; до самой смерти он жил в заточении во дворце Чыроган.
Последовала очередная смена правителя. В 1876 году трон занял младший брат старого султана — Абдул-Хамид II, которому тогда было около тридцати лет. Именно его правление соотносится с духом той эпохи. Придя к власти после череды султанов-реформаторов, он из предосторожности притормозил процесс нововведений. Абдул-Хамид II продержится на троне более трех десятилетий, крайне беспокойных для страны, жестокими мерами пытаясь преодолеть кризис империи, основания которой неотвратимо рушились по мере того, как современность вступала в свои права.
Абдул-Хамид II (1842–1918) — сухощавый, с тяжелым взглядом, неизменно бледный, строгий, невозмутимый, с крючковатым носом, который без труда узнавался на карикатурах, — стал последним османским султаном, наделенным неограниченными полномочиями. В частной жизни он был непритязателен и прост, любил детективы и пожаловал Конан Дойлю, создателю цикла о Шерлоке Холмсе, высокую награду. В прессе, особенно западной, его чернили и осуждали, часто описывая как недальновидного тирана, неспособного понять требования времени.
Но на самом деле все обстояло совсем иначе. Абдул-Хамид не одобрял парламентскую систему, это правда; он считал ее непригодной для империи, где вынуждены уживаться люди разных религий и национальностей, — таким государством, по его мнению, должен править просвещенный, мудрый властитель, то есть он сам. Правда и то, что султаном владели страхи, что в некотором смысле неудивительно, учитывая придворные нравы и обстановку не самую спокойную. Переезд из Долмабахче в Йылдыз-сарай — одно из бесчисленных тому свидетельств. Однако несмотря на все это, Абдул-Хамид II был — наверное, вопреки себе — реформатором, которого толкал к переменам отчасти ход истории, а отчасти политическая изворотливость. Он окружает себя доносчиками, соглядатаями и преданными придворными и не доверяет великим визирям. Он проводит реформы в сфере правосудия, массовых коммуникаций (хотя и ужесточает цензуру), образования.
Он нетерпим, а порой безжалостен, к движениям, которые требуют большей независимости от центральной власти. Роковая проблема геноцида армян была порождена, как мы видели, жестокими репрессиями Абдул-Хамида II по отношению к этому народу — неслучайно оппозиция дала ему прозвище Кровавый.
Но вопреки его суровым мерам реформы все-таки осуществлялись и тенденция к переменам постепенно набирала силу. Ведь даже властитель, наделенный абсолютной властью, не в состоянии идти наперекор духу времени и сопротивляться пассивному давлению бюрократии, которая являлась механизмом функционирования государства. Бюрократия не хотела рисковать жизнью, препятствуя неугодным нововведениям; ей достаточно было положиться на сложившийся порядок, педантично следовать правилам и ритуалам, умело извлекать выгоду из скрежещущей и поскрипывающей государственной машины, то есть из несовершенств и погрешностей, без которых не обходится ни одна крупная структура, особенно если на ней лежит ответственность перед обществом.
На страницах своей книги о Стамбуле Орхан Памук пишет о том времени и его противоречиях. В частности, он рассказывает очень показательный случай, хотя и гротескный — а может быть, он показателен как раз поэтому. Однажды утром дверь в кабинет молодого журналиста распахивается и к нему врывается мужчина в феске и в мундире, похожем на военный. «Поди-ка сюда», — приказывает он журналисту. Тот испуганно встает из-за стола. «Надень феску и марш за мной». Они садятся в экипаж, который ждет на улице, и, не перемолвившись ни словом, едут по городу. Далеко не сразу журналист, который был невысок ростом и миловиден, осмеливается спросить у незнакомца, куда они направляются. «К Великому визирю. Мне велено доставить тебя туда».
Подождав немного в приемной, журналист предстает перед разгневанным седобородым человеком, который сидит за письменным столом. «Подойди!» — кричит тот ему и тычет пальцем в страницу газеты, в редакции которой работает наш журналист. «Что это значит? — негодует седобородый и, прежде чем юноша успевает ответить, добавляет: — Отвинтить бы вам всем головы. Да, вам, неблагодарным предателям». Вглядываясь в газетную полосу, журналист понимает, что перед ним стихи давно умершего поэта. «Господин…» — пытается объясниться он. Но неистовый визирь перебивает его: «Глядите-ка, у него даже хватает наглости раскрыть рот… Вон отсюда!» Журналиста выталкивают в приемную, и он довольно долго стоит там, прежде чем его снова пускают к громовержцу. Каждый раз, когда он находит в себе силы открыть рот, чтобы растолковать, что стихи написал не он, визирь обрывает его на полуслове. «Бесстыдники, шельмецы, поганые псы, проклятые, повесить бы вас всех!» — изрыгает он.