Страница 8 из 91
Кроме того, Константин полагал, что славный Рим не сможет долго противостоять все более яростным нападениям варваров. Аврелиан и Проб пытались укрепить город. В 270 году по приказу Аврелиана была построена мощная оборонительная стена (названная Аврелиановой, но имейте в виду, что Марк Аврелий тут ни при чем). В период расцвета Рима не было нужды в таких мерах: на рубежах империи стояло сильнейшее в мире войско. Но эти времена прошли. Возведенная в конце III века стена длиной в двадцать (примерно) километров — массивная, со сторожевыми башнями, бойницами и воротами под охраной — явно указывала на слабость города.
Змеиная колонна и обелиск Константина на константинопольском ипподроме, ныне площадь Султанахмет, Стамбул
Константин приехал в Византий после битвы у Хризополиса, в которой, как было сказано выше, он одержал победу над Лицинием. Он увидел красоту этих мест и, главное, сразу оценил — отнюдь не слепец! — выгодное стратегическое положение города: Византий располагался как будто на полуострове, защищенном с трех сторон водой, на берегу залива — природного порта, а с севера, со стороны материка, его можно было легко защитить крепостной стеной. Константин не ошибся в расчетах. В последующие века на город нападали авары, славяне, волжские булгары, персы, русы, и только в 1204 году он пал под натиском крестоносцев.
Когда тетрархии пришел конец, Константин решил сделать Византий новым Римом. Он задумал создать чудо-город и запечатлеть свое имя в веках, назвав его Константинополем, то есть «городом Константина», полновластного римского императора, которому не было равных, политического и духовного владыки государства, бросавшего вызов всему миру — в том числе с берегов Мраморного моря.
Церемония перенесения столицы была пышной: в благодарность божествам (или Богу), а также чтобы обеспечить процветание городу и его жителям, были проведены те же ритуалы, какие много столетий назад проводились при освящении прежней столицы, Рима.
В память о древней легенде об основании города по указанию Дельфийского оракула Константин приказал перенести из этого святилища Змеиную колонну, названную так потому, что раньше ее увенчивали три змеиные головы. Колонну установили на спине (срединном возвышении) константинопольского ипподрома, где должны были разворачиваться основные события жизни города. Это произошло 11 мая 330 года. Сохранившаяся часть колонны и сегодня находится на том же месте.
Карта Константинополя 1422 года флорентийского картографа Буондельмонти — старейшая карта города и единственная, сделанная в эпоху до османского завоевания
Вплоть до 395 года чудесный город на берегах Босфора был одной из столиц Римской империи, а затем стал столицей Восточной империи (или Византийской; об этом историческом термине речь пойдет чуть позже) и являлся таковой — с перерывами — до 1453 года: даты, ознаменовавшей начало османского владычества.
Константинополь, или Новый Рим, долгое время служил щитом Западной Европы, отражая постоянные нашествия восточных народов. Жители города и близлежащих земель называли и считали себя римлянами, по-гречески — ромеями, именно этим словом обозначали греческую часть населения города. Так было до падения Константинополя в XV веке. Никто из его обитателей не называл себя византийцем.
Слово «византийский» родилось гораздо позже в Европе. Название «Византийская империя» возникло в эпоху Просвещения, его ввели французские ученые, вспомнив о Византе, о котором к тому времени все уже позабыли. Среди тех ученых был Шарль-Луи де Секонда, барон де Монтескьё, знаменитый автор трактата «О духе законов».
Вместе с этим названием пошла по миру дурная слава Византийской империи и всей ее культуры: в лучшем случае слово «византийский» выступало синонимом фривольного, утонченного, легкомысленного, изысканного; впрочем, гораздо чаще его использовали для характеристики цивилизации насквозь прогнившей, ущербной, основанной на бессмысленных, вводящих в заблуждение ухищрениях, сложной бюрократической системе и напрасных церемониях. Как мы увидим, подобный взгляд сохранится у европейцев и в отношении Османской империи, несмотря на огромное отличие ее цивилизации от византийской.
Английский историк Эдвард Гиббон, которого мы упоминали чуть выше, попал под влияние этого мнения: он считал Восточную Римскую империю символом разложения и разнузданности. А ирландский историк Уильям Эдвард Хартпол Леки в своей «Истории европейских нравов» (Лондон, 1869) пишет так: История вынесла Византийской империи неоспоримый приговор. Это государство, без сомнения, являлось очагом самой низкой, презренной и гнусной цивилизации, какую до сих пор знало человечество. Цивилизация эта была напрочь лишена величия в каком-либо его проявлении — единственный пример в истории. Пороки Византийской империи — это пороки людей, которым был чужд героизм, поскольку они не научились добродетели. Это рабы, причем рабы по доброй воле, послушные, с рабскими повадками и образом мысли, они предавались чувственным удовольствиям и порочным утехам. Византийцы преодолевали свою беспечность и лень лишь тогда, когда теологический спор или колесничные бега прерывали праздный ход их жизни. История империи — это скучнейший рассказ о происках священников, евнухов и женщин, об отравлениях, заговорах, подлости и нескончаемых братоубийствах.
Это категоричное суждение основано на ряде эпизодов, действительно имевших место, — в частности, народном бунте после гонок на колесницах: речь идет о знаменитом восстании «Ника», которому можно посвятить отдельную главу. Выводы Леки скорее продиктованы морализмом викторианской эпохи, чем подсказаны проницательностью историка.
Словом, пристрастное мнение Леки — типичная для XIX века точка зрения. Подозрительное отношение эпохи Просвещения к Восточной империи было обусловлено ее деспотическим политическим режимом, и в XIX столетии оно сменилось презрением к цивилизации, которую обрекли на гибель ее бесчисленные пороки.
Деятели эпохи Просвещения были космополитами, которые отстаивали идею всемирного братства; если бы они стали искать сходство между своей культурой и византийской, то наверняка обнаружили бы его, ведь Восточная империя всегда включала в себя многие этносы и была наднациональным государством. В Европе XIX века распространились националистические взгляды, и эта особенность Византии исчезла с интеллектуального горизонта. На первый план вышли глубинные различия между народами.