Страница 77 из 91
Впрочем, римский понтифик оказался одним из немногих, кто в конечном итоге оказал значимую помощь городу. Вскоре после начала осады три больших торговых корабля из Генуи, исполнявших распоряжение папы, умудрились прорваться через османский кордон, вошли в Золотой Рог и доставили в Константинополь воинов, оружие и провиант.
Больше всего Константин XI полагался на молодого отважного капитана, тридцатипятилетнего Джованни Джустиниани Лонго — генуэзца, который знал толк в оружии и морских маневрах и умел командовать людьми. Джустиниани принадлежал к числу командиров, чьи характер и мужество выковались в огне беспрестанных войн и мелких стычек, составлявших, по сути, образ жизни итальянских городов того времени. Для политической истории Апеннинского полуострова это был негативный опыт, однако он представлял несомненную ценность для приобретения военного опыта. Джустиниани, пожалуй, можно было бы назвать наемником, но только в самом благородном значении этого слова. Молодой капитан явился в Константинополь по зову сердца, не повинуясь ничьему приказу, движимый лишь желанием встать на защиту города. Он привел с собой отряд из семисот человек, заплатив им из собственного кармана; этот генуэзец так преданно и самоотверженно служил византийскому императору, что, когда Мехмед II, оценив по достоинству его мужество и талант, хотел переманить Джустиниани в свой лагерь, тот с негодованием ответил, что слово его твердо и обещания, данного Константину XI, он не нарушит.
В четверг, 5 апреля 1453 года, султан отправляет Константину ультиматум: если император незамедлительно сдаст город, жителям будет дарована пощада и их не коснутся разорение и мародерство. В ответ он получил лишь молчание. За несколько дней до того, в воскресенье 1 апреля, Константинополь праздновал Пасху. Чудотворную икону Богоматери пронесли по всему городу до Влахернского дворца. Когда процессия шествовала мимо верующих, преклонив колени, они молили Пресвятую Деву о защите от грозных ратей неверных.
Молчание Константина в ответ на предложение сдаться было истолковано в стане мусульман как оскорбительный отказ от всяких переговоров. 6 апреля артиллерия Мехмеда II открыла огонь по оборонительным стенам города, нацелив основной удар на укрепления, примыкающие к воротам Сан-Романо. Такой фокус внимания объяснялся тактическими соображениями.
Если
подойти к этому участку стены, то даже сегодня видно, что он находится в ложбине. Хотя высота стен одинакова на всем их протяжении, понижение ландшафта действительно оказывается на руку осаждающим и делает укрепления в этом месте более уязвимыми.
Филипп де Мазероль. «Штурм стен Константинополя». Миниатюра из «Хроники Карла VII». 1450—1475
Пушки палят без передышки, полтора месяца жители Константинополя слышат рокот османской артиллерии и грохот стен, которые рушатся под ударами. Именно такая картина предстает на одной из диорам Военного музея. При взгляде с городских стен войско Мехмеда II кажется полчищем, а вражеский лагерь — бескрайним морем островерхих палаток. Османские хронисты, вдохновленные описанием этой кампании, называют стан султана «железной рекой». Никколо Барбаро так описывает обстановку в своем дневнике:
Возгласы, крики, плач, людские стенания, грохот битвы и стон колоколов слились в оглушительный гул. Пушки и аркебузы обоих войск стреляли не переставая, и дым плотной завесой накрыл город с его обитателями, и было не разглядеть, кто с кем борется.
За спинами тех, кто сражался в первых рядах, было что-то вроде второго войска, которое отвечало за обеспечение потребностей во время долгой осады, то есть за провизию, оружие, боеприпасы, лекарства, одежду. Землекопы заняты прокладкой путей, по которым лагерь снабжается всем необходимым и подвозятся новые, только что отлитые пушки. Нередко случается так, что плохо отлитая пушка взрывается и сеет смерть в своем же стане. Вместо нее нужно немедленно ввести в бой другую, чтобы пальба артиллерии не смолкала и в сердцах осажденных не вспыхивала надежда на спасение.
Впрочем, по правде говоря, неравенство сил не оставляло места надежде.
Исторические источники приводят такие цифры: на османской стороне сражались от ста шестидесяти до четырехсот тысяч человек, в то время как в стенах города меньше десяти тысяч византийцев защищали укрепления, периметр которых составлял свыше двадцати километров. И, хотя точность этих подсчетов вызывает сомнения, суть ясна: численное превосходство османов было огромно.
Укрепления были не вполне надежны в двух местах. На первое мы уже указывали — это участок, прилегавший к воротам Сан-Романо, ныне Топкапы, где на протяжении почти тридцати метров шло понижение ландшафта и начиналась долина реки Ликос (или Лик), втекавшей в город прямо под стеной. Другое уязвимое место обороны — прямой угол в точке схождения крепостной стены, которая тянулась вдоль берега Золотого Рога, с земляным валом Феодосиевых укреплений.
У защитников Константинополя было на самом деле еще одно слабое место — фактор, снижавший их способность к обороне; он не был связан с топографией, но носил психологический характер. Речь идет о неугасающих внутренних конфликтах. Генуэзцы и венецианцы никак не могли примириться и не доверяли друг другу; греки и итальянцы питали взаимную неприязнь; православные считали католиков своими соперниками, и наоборот. Басилевс, чьей правой рукой стал Джустиниани, не знал, придут ли жители города к единству перед лицом общей опасности или, напротив, вражда и разобщенность между ними только усилятся, а национальные и религиозные различия не позволят действовать сообща и слаженно, так что во избежание конфликтов придется поручать каждой группе защиту своего участка укреплений. В конечном итоге, по мере того как бои становились все более ожесточенными, Константин XI то объединял воинов разных национальностей и исповеданий, то разделял их, что зачастую имело губительные для Константинополя последствия.
Еще прежде чем султан предъявил императору ультиматум, через устье Золотого Рога перебросили длинную цепь, которая тянулась от акрополя на одном берегу бухты до Галатских стен на другом берегу. Эту задачу Константин возложил на генуэзского инженера Бартоломео Солиго, и тот убедил своих соотечественников в необходимости совершить акт, который нарушал нейтралитет, объявленный генуэзскими жителями Галаты.
Никколо Барбаро пишет об этом очень ярко и живо: