Страница 62 из 91
Изначально это была триумфальная арка, воздвигнутая в конце IV века, то есть при Феодосии I. Она стояла особняком подобно аркам, сохранившимся в Риме (они названы в честь Константина, Тита, Септимия Севера), и ее венчала бронзовая квадрига, а створки были покрыты тонким слоем золота, откуда и возникло ее имя — Золотые Ворота. Со временем ее вобрал в себя город, она оказалась внутри его стен, а по бокам вознеслись две высокие мраморные башни. В последний раз она использовалась по назначению, то есть для торжественного въезда, в 1261 году, при триумфе Михаила VIII Палеолога, обратившего в бегство латинян: это событие ознаменовало конец постыдного периода в истории города, начавшегося с завоевания его крестоносцами, о которых мы говорили в этой главе и к которым вскоре вернемся.
С завоеванием Константинополя Мехмедом II в 1453 году город стал превращаться в Стамбул, крепость Едикуле расширялась, к ней пристраивались башни — в итоге их стало семь, и с этим числом связано ее турецкое название «Едикуле», что значит «Семибашенный замок». Во времена Османской империи султаны доверяли надежности этой крепости и использовали ее сперва как сокровищницу, затем, вплоть до 1831 года, как тюрьму для политических заключенных. Когда писатель и журналист Эдмондо де Амичис приехал в Стамбул в 1874 году, проникнуть туда ради удовлетворения туристического любопытства уже было сложно. Однако каким-то образом ему удалось туда просочиться, и результатом стало творение на грани исторической хроники и романа, насыщенное приемами, которые Умберто Эко справедливо назвал кинематографическими.
Башни и стены Едикуле — турецкой крепости, возведенной на месте византийской Каструм Ротондум
В башне скрывался лабиринт, полный жутких тайн и заживо похороненных людей. Здесь затаились визири и власть имущие, в темноте они шептали молитвы и ждали появления палача или, обезумев от отчаяния, скребли стены ногтями и бились о них головами, оставляя кровавые следы. […] У самого основания башни была так называемая скальная пещера, где пытали узников, разрезая им кожу на лоскуты, лили кипящую смолу на израненные чресла, расплющивали молотом ступим и кисти рук, и кошмарные крики страдальцев ранили слух узников башни, доносясь до них приглушенными стенаниями.
Все это игра воображения, однако картины вполне правдоподобные: пытки лейтмотивом проходят через историю Османской империи и являются частью связанной с ней образности. О пытках пишет и Орхан Памук, описывая такие жестокие их разновидности, что я не стану цитировать его. Де Амичис не жил в этой страшной реальности, чуткий и восприимчивый автор повести «Сердце» знал о пытках гораздо меньше, чем лауреат Нобелевской премии, турок по происхождению, и все же воображение Де Амичиса вскипело, стоило писателю оказаться в местах, где прошлое говорит само за себя. Я уже отмечал, что в Стамбуле камни иногда обретают дар речи, особенно если это «печальные руины» романтического толка.
Однако мы отвлеклись от темы разговора. Вернемся же туда, откуда мы начали, — во Влахернский дворец. Его упадок стал прямым следствием губительного для Константинополя Четвертого крестового похода, о котором мы теперь поговорим подробнее.
Крестоносцы напали на город одновременно с моря и с суши. Шли ожесточенные рукопашные бои между осаждавшими, которые штурмовали внушительные стены города, и защитниками, пытавшимися любой ценой отразить натиск. Несмотря на свой солидный возраст, Дандоло отважно сражался в первых рядах атакующих; он приказал поджечь дома, чтобы посеять панику среди врагов и скрыть завесой дыма маневры крестоносцев. Но ветер раздул пламя гораздо сильнее, чем рассчитывал венецианский дож, и множество деревянных домов сгорели.
Якопо Тинторетто. «Штурм Константинополя крестоносцами в 1204 году». 1580. Дворец дожей, Венеция
Горожане видели в крестоносцах хищных разбойников, алчных грабителей — мародерство было вполне свойственно для того времени и в некотором смысле являлось нормой. До тех пор, пока не возникла регулярная армия — а это произошло только в XIX веке, — солдаты считали насилие и грабеж если не своим законным правом, то по крайней мере возможностью получить вознаграждение за тяготы и риск войны. Не стоит, впрочем, забывать, что Четвертый крестовый поход — случай особый, ведь целью этой военной экспедиции было то, что мы сегодня назвали бы государственным переворотом ради возведения на престол законного наследника. Более того, поход имел и благовидный предлог: его подлинная и высокая цель состояла в освобождении Гроба Господня, и к этому этапу надлежало перейти, когда будет закончена политическая миссия в Константинополе.
То, что произошло в Константинополе после высадки на берег союзного войска, лишний раз подтверждает исторический алгоритм: всякое «благое намерение» вытесняется жестокостью, произволом и скотством изголодавшихся по наживе солдат и моряков.
Несмотря на то что узурпатора Алексея III загодя предупредили о прибытии вражеского флота, никаких защитных мер принято не было. Император рассчитывал на крепкие стены города, казавшиеся неприступными, и на то, что противник не сможет высадиться на берег стратегической бухты Золотой Рог. Вскоре, однако, государь осознал, что неприятель пустил в ход осадные машины, рассчитанные на штурм иерусалимских стен: они пробивали в укреплениях огромные бреши. Смекнув, что дело принимает скверный оборот, Алексей III спешно бросил престол, покинул дворец — захватив с собой побольше богатств, — и обратился в бегство вместе с дочерью.
На следующее утро после штурма городских стен в стан крестоносцев явились послы и объявили о капитуляции Константинополя: прежнего императора Исаака II вызволили из заключения и снова посадили на трон. Правящие верхи быстро перешагнули через череду препятствий для его повторного воцарения — юридических, династических, а также соображений здравого смысла. Например, они игнорировали принцип, согласно которому слепой государь не мог править: напомним, что Исаака жестоким образом ослепили после свержения с престола. Что касается его самоуверенного и заносчивого сына, то 1 августа 1203 года на торжественной церемонии в базилике Святой Софии ему даровали титул соправителя при отце и нарекли Алексеем IV.