Страница 49 из 91
Еще не достигнув двадцати лет, она решила, что нашла власть имущего человека, которого искала. Его звали Гекебол, он происходил из Тира и был архонтом Пентаполиса в Киренаике, то есть занимал ответственную и престижную должность. Феодора сошлась с ним, и они стали жить вместе, но союз вскоре распался. О Гекеболе нам известно совсем мало, и вдобавок многие эпизоды из жизни Феодоры похожи на легенды. Впрочем, зная ее характер, мы вправе предположить, что размеренная и упорядоченная семейная жизнь не пришлась ей по душе и не удовлетворила ее тщеславия. Формально инициатором расставания был Гекебол, но трудно сказать, что на самом деле происходило между ними во время короткого сожительства. Зато известно другое: после этой любовной истории Феодора, видимо, жила — проституцией, но затем круто переменила свою жизнь, в ней проснулся необъяснимый, внезапный и жгучий интерес к познанию и теологии. Этот интерес совсем не согласуется ни с ее происхождением, ни с остальными деталями биографии, хотя, конечно, можно полагать, что глубокое разочарование в любви стало подоплекой столь разительной перемены. Есть свидетельства, что Феодора сблизилась с набожными людьми и свела знакомство с епископом Тимофеем Александрийским, последовательным сторонником монофизитства.
Все это подводит нас к рассказу об одном из богословских споров, которого я уже касался выше, — одной из вех зарождения христианской религии.
Архимандрит Евтихий настаивал на том, что человеческую природу Христа в момент его воплощения целиком поглотило божественное начало, а значит, суть Его — божество. В противовес этой точке зрения Халкидонский собор 451 года постановил, что Иисус «имеет две природы, которые не сливаются друг с другом, не сопрягаются и существуют нераздельно и нерасторжимо». Однако постулат, принятый на соборе, не пресек полемики по этому вопросу. Спустя много лет после Халкидонского собора находились люди, которые, подобно епископу Тимофею, заявляли, что признавать в Иисусе двойную природу («истинно Бог и истинно человек») — богохульство, заблуждение и кощунство.
Даже сегодня в лоне христианства существуют церкви, отстаивающие монофизитство, хотя жаркие прения по этому вопросу уже много веков назад сошли на нет. Но в Средние века ситуация была иной. В VI песни «Рая» (стихи 10–18) Данте называет Юстиниана монофизитом («Был кесарь я, теперь — Юстиниан»), но нет достоверных исторических доказательств такой позиции императора. Зато Феодора поддерживала это течение, и на нее, вероятно, повлиял — помимо Тимофея Александрийского — епископ Севир Антиохийский, тоже монофизит, личность очень яркая. Этого энергичного человека современники признавали одним из сильнейших теологов своей эпохи. Он учился в Александрии и затем служил в Ливане и Газе, после чего приехал в Константинополь. Севиру Антиохийскому пришлось переезжать с места на место как раз из-за его взглядов на природу Иисуса, хотя он был осторожен в высказываниях и не лез на рожон. Император Анастасий I, известный своей терпимостью, уважал его и высоко ценил; правивший впоследствии Флавий Юстин, представлявший полную противоположность Анастасию, снял Севира с должности, несмотря на то, что православные верующие почитали его как святого.
Я останавливаюсь на этих подробностях, чтобы попытаться объяснить, какими неприятными политическими последствиями грозила приверженность тому или иному богословскому течению в условиях теократического режима. Феодора ясно сознавала это и не могла не оценить рисков, какие повлек за собой ее выбор теологической школы, которая всего полвека назад считалась еретической.
Итак, будущая императрица сблизилась со влиятельными богословами своего времени. Броские, вызывающие наряды танцовщицы она сменила на черные одежды и набросила на голову темное покрывало: сама скромность и целомудрие. Теперь никто не признал бы в ней актрису театра мимов, которая тешила публику непристойными выходками, — Феодора делает все, чтобы перечеркнуть свое бурное прошлое. Отныне она и правда слывет благочестивой женщиной, праведницей, и эта слава сопровождает ее до самого возвращения в Константинополь. Ей всего двадцать два года, но кажется, будто она прожила несколько жизней.
У нас нет точных сведений о том, как она познакомилась с Юстинианом; согласно некоторым источникам — впрочем, не вполне достоверным — их свел один танцор, с которым Феодора раньше выступала. Но в сущности, обстоятельства их встречи не так важны. В те годы Юстиниан был консулом императора Юстина — тот приходился ему дядей (по линии матери) и по римскому обычаю принял племянника к себе в семью на воспитание. Когда Юстиниан попросил у него разрешения взять в жены Феодору, то получил отказ. Феодора была незавидной партией, и все говорила не в ее пользу: низкое происхождение, сомнительное и постыдное прошлое, приверженность монофизитству, восточные и греческие корни, между тем как в империи поощрялась латинская культура и царили прозападные настроения, которые поддерживались семьей императора и его ближайшим окружением.
Препятствия к желанному союзу, пусть даже труднопреодолимые и роковые, оказались сметены. Несмотря на все предостережения императорской семьи, свадьба состоялась и не вызвала публичных нареканий. Церемония была проведена в 525 году, а два года спустя — после смерти Юстина — Феодора была коронована в базилике Святой Софии при ослепительном блеске лампад. Источники сходятся в том, что супруга стала для Юстиниана верным союзником и единомышленником, а часто и советником, к ее мнению государь прислушивался, — как, например, во время восстания Ника 532 года, когда Феодора проявила большую стойкость. Под нажимом бушующей толпы мятежников Юстиниан был готов отказаться от трона и обратиться в бегство, его главного советника тоже охватила паника, и он хотел одного — спасти свою жизнь. Именно Феодора властно заявила тогда, что долг императора — защищать до последнего трон и государство. Она произнесла слова, вошедшие в легенду: «Пурпурная мантия — прекрасный саван. Предпочитаю умереть в одеждах императрицы». По другой версии, она сказала: «Если ты, о кесарь, решишь бежать, тебя ждут в порту корабли, готовые сняться с якоря Я же останусь верна древней мудрости, гласящей, что пурпурная мантия — славнейший из саванов».