Страница 46 из 91
Византийская церковь вознесла Константина Великого до небывалых высот и установила его культ, подобный культу святого, заставила людей почитать его именно за то, что он создал новую модель взаимоотношений между Церковью и Государством. Придав власти сакральный статус, он наделил христианство беспрецедентной политической значимостью — этот феномен мы можем наблюдать уже в конце IV века при правлении римско-византийских императоров, начиная с Феодосия I.
Если отбросить в сторону вопросы сугубо богословские, дело обстояло так: император рассматривал поддержание религиозного равновесия в стране как способ затормозить центробежную тенденцию распада государства и заставлял подданных бояться грозящего распада. В сущности, не так уж он был неправ. Пройдут считанные десятилетия, и случится парадокс, которого никто не мог предвидеть: новая религия приблизит наступление конца, так страшившего императора.
На Никейском соборе было принято около двух десятков важных решений. В частности, перед совещавшимися стояла задача найти принцип установления даты Пасхи, чтобы провести водораздел между христианским праздником и иудейским Песахом, сроки которого определялись по еврейскому календарю. Участники собора сошлись на том, что Воскресение Христа будет отмечаться в первое воскресенье после полнолуния, наступившего вслед за днем весеннего равноденствия. Это правило соблюдалось двадцать веков, что прошли после собора. Но в 2015 году Папа Римский Франциск изъявил желание, чтобы этот привычный метод вычисления даты Пасхи стал общим для всех христианских конфессий и, соответственно, день праздника Воскресения для них совпадал.
Кроме того, Никейский собор установил свод жестких правил для регуляции отношений духовенства с женщинами: «Великий синод налагает строгий запрет для епископов, священнослужителей, дьяконов и для всего духовенства в целом на тайные сношения с женщинами, за исключением собственных матерей, сестер, тетушек и особ, находящихся вне всякого подозрения».
Во время дебатов вспыхивало столько разногласий, что присутствующие не раз бросались врукопашную. Одним из главных действующих лиц был берберский богослов Арий, энергия била в нем через край, несмотря на его преклонный возраст — почти семьдесят лет. Судя по всему, вместе со своим единомышленником Евсевием Никомедийским Арий — высокомерный, спесивый и нетерпимый — сумел настроить против себя ту часть заседавших, которые придерживались умеренных взглядов.
Главной целью собора было добиться религиозного, а также политического единства на христианских землях, а именно этому препятствовала опасная ересь, распространяемая Арием и получившая название арианства. Арий утверждал, что Бог-Отец и Сын являются разными сущностями, поскольку Сын, даже будучи безупречным и совершенным, все-таки «создан» Отцом, а следовательно, рожден и его бытие имеет начало, между тем как Высшая Сущность — вне категории времени, поскольку она пребывает в мире
ab aetemo
[35]
[Извечно (лат.).]
.
Александр, епископ Александрийский, возглавлял сторонников противоположной точки зрения: Бог-Отец и Сын равны, единосущны и вместе со Святым Духом составляют неразделимое целое. Иными словами, подчеркивалась тройственность Бога, и эта концепция была одним из многочисленных доктринальных ходов христианства, подчеркивавших отличие новой религии от вскормившего ее иудаизма.
Проще говоря, суть спора сводилась к обсуждению вопроса, был ли Иисус «созданием» Отца или же имел общую с Ним божественную природу. Это тончайшая дилемма, хотя ясно, что у религиозной доктрины, которая испытывала необходимость в недоказуемых постулатах веры, не было иного выбора, кроме как четко формулировать свои основополагающие принципы. Это в современную эпоху иные сокрушаются о том, что теперь христианство занимается мелкими вопросами дозволенности гражданского брака или оплаты налогов на недвижимость, и с тоской думают о временах, когда духовенство ломало голову над глубокими философскими и теологическими вопросами, ответы на которые было не так просто найти.
Обе эти точки зрения на природу Сына имели обоснование, и отстаивавшие их оппоненты ссылались на Евангелие от Иоанна. Ариане цитировали стих 28 из 14-й главы, где Иисус говорит: «Вы слышали, что Я сказал вам: иду от вас и приду к вам. Если бы вы любили Меня, то возрадовались бы, что Я сказал: иду к Отцу; ибо Отец Мой более Меня». Противники Ария предъявляли им 30-й стих 10-й главы того же Евангелия, в котором Христос утверждает: «Я и Отец — одно». Надо признать, что позиция Ария имела свое обоснование и возникла не на пустом месте. Берберский богослов высказывал идеи, которые присутствовали во многих христианских текстах, созданных между I и II веками; в них Иисус предстает как божество второстепенное, как сияющий ангел, похожий скорее на платоновского демиурга, чем на сына Бога и второй лик Троицы, и как ни парадоксально, именно этот взгляд был в конце концов признан каноническим в Никее и впоследствии на соборе 451 года в Халкидоне.
По итогам прений было утверждено, что Христос «рожден» и «не сотворен»,
Genitum non factum —
как раз эта формулировка присутствует в католическом Символе веры. То есть рожден (как человек), но не сотворен, поскольку Сын, подобно Отцу, существовал «прежде всех веков»
(ante omnia saecula).
Окончательное решение сложного вопроса о природе Христа дал Константин Великий, придумав гениальный термин: император воспользовался греческим словом
homousion,
что значит «единосущный». Отец и Сын имеют одну сущность, оба принадлежат измерению вечности, пусть даже Иисус обрел плоть в девственном лоне и Его божественная природа соединилась с человеческим началом. Введя это слово, император добился почти единогласного принятия отстаиваемой им точки зрения. Кроме Ария и двух-трех епископов, все собравшиеся одобрили выдвинутое им предложение, которое на современном политическом языке назвали бы «резолюцией».
Ксилография с изображением Никеи из «Нюрнбергской хроники» Хартмана Шеделя. 1493
Арианская ересь подверглась осуждению. Это, однако, не означало, что упорный Арий счел себя поверженным. Он удалился в Палестину вместе с Евсевием Никомедийским и продолжил искать тех, кто разделял бы его учение, — и действительно находил последователей. А что из этого вышло, мы узнаем чуть погодя.