Страница 38 из 91
Из двух наследников семьи Камондо вести дела выпало Исааку, старшему (он родится в 1851 году); Моисей поначалу сторонился финансовых дел. Однако Исаак не стал продолжателем рода: во-первых, он никогда не был женат, предпочитая браку общество балерин из Оперного театра и своей «официальной» любовницы, родившей от него двоих детей — впрочем, они не годились в наследники (буржуазная мораль и семейное законодательство того времени считали этих отпрысков незаконными). Во-вторых, хотя Исаак и вел дела банка, по-настоящему его интересовало совсем другое — коллекционирование произведений искусства, живопись и даже сочинение музыки. Этот разброс интересов навлекает на него приговор в дилетантстве, и талант его сомнителен.
Пьер Огюст Ренуар. «Портрет Ирен Казн д'Анвер» или «Маленькая Ирен». 1880. Фонд Бюрле, Цюрих
Картина была украдена нацистами в июле 1941 года и обнаружена Ирен Камондо летом 1946 года на выставке, посвященной французским шедеврам, найденным в Германии.
Моисей, в отличие от брата, женился, но брак не уберег его от проблем и страданий, пусть совсем иных, чем те, что выпали на долю Исаака. Женой Моисея становится Ирен Казн д’Анвер, на двенадцать лет моложе него. Их свадьба происходит в синагоге на улице де ла Виктуар: Ирен — девятнадцать лет, а Моисею — тридцать один. Разница в возрасте не казалась бы столь значительной, если бы у невесты был другой нрав. Но Ирен темпераментна, страстна, шумна, жизнерадостна, и ее веселье граничит с фривольностью; Моисей, напротив, выглядит старше своего возраста, по досадной случайности он остался без глаза, да и волосы его успели сильно поредеть, и, главное, характер у него задумчивый, молчаливый, замкнутый, на его лице можно редко увидеть улыбку. Через год после свадьбы у супругов рождается сын Ниссим, а в 1894-м — дочь Беатрис. Однако даже дети не способны скрепить семейный союз, — брак Моисея и Ирен трещит по швам. Ни для кого не секрет, что у Ирен много любовников, об этом судачат все, и Моисей, разумеется, замечает, что стоит ему появиться на людях, как окружающие обмениваются красноречивыми взглядами и сразу обрывают оживленные разговоры. Ему тяжело слыть рогоносцем, но он ничего не может тут поделать, единственным выходом из положения мог бы стать развод, однако Моисей не решается на этот роковой шаг. Развода просит Ирен. В череде своих мимолетных интриг Ирен, как ей кажется, находит настоящую любовь — итальянского донжуана, красавца без гроша в кармане, графа Карло Сампьери. Непрочный брак с Моисеем продлился десять лет, в 1901 году Ирен получает развод, переходит в католичество, венчается в соборе со своим ненаглядным итальянцем и этим совершает тройное предательство: по отношению к Камондо, к предкам и к иудаизму. Скандал разражается неслыханный, родители лишают Ирен наследства, суд оставляет детей под опекой Моисея.
Боль и унижение Моисея невыносимы. Он продолжает вести финансовые дела и управлять семейным банком, в чем ему помогают ловкие служащие, нанятые в Париже и в Константинополе, а также участвует в светской жизни — словом, пытается жить. Желание и силы жить ему дает в первую очередь сын Ниссим, именно на него Моисей изливает всю свою безмерную любовь, на какую способны робкие, застенчивые люди, склонные к меланхолии, — а Моисей как раз таков. И еще у него есть мечта: дом, похожий на особняки эпохи Старого режима, главным образом XVIII столетия, века Просвещения, когда Франция проторила для всего мира путь к современному светскому обществу и демократии.
Такой дом вполне можно построить на клочке земли на улице Монсо — там, где находится парк, принадлежавший некогда герцогу Шартрскому. Особняк, мечту о котором лелеет Моисей, отличается от зданий XIX столетия. Наследнику Камондо нужен дом, где можно будет воссоздать особую, неповторимую атмосферу, ставшую колыбелью для современной европейской цивилизации.
Ниссим и Моисей де Камондо в саду особняка в 1916 году, во время отпуска. Музей Ниссима де Камондо
В 1912 году архитектор Рене Сержан приступает к делу и почти полностью сносит прежнее здание. Моисей обсуждает с ним каждую деталь — не только план дома, но и расположение мебели в комнатах, гравюры, картины, качество и количество ковров. Разбить сад поручено знаменитому ландшафтному мастеру Ашилю Дюшену. В 1914 году, незадолго до неминуемой катастрофы Первой мировой войны, особняк готов и принимает под свою крышу троих Камондо — патриарха рода и его детей, Ниссима и Беатрис, — не считая слуг. Исполнение мечты Моисея отчасти утолило боль, которую ему приходилось терпеть: от постоянной борьбы, от разочарований, несбывшихся надежд, провалившихся планов, злых пересудов, предательств. Но радость оказалась недолгой. 1 августа объявили всеобщую мобилизацию и Ниссим уехал на фронт как лейтенант артиллерии только что созданных воздушно-десантных войск.
О Первой мировой войне написано много, литература и кино обнажают ее ужас и показывают окопную правду — дни ожидания атаки, проведенные в грязи, экскрементах и крови. Роберт Музиль в своем романе «Человек без свойств» пишет, что с высоты солдаты напоминали «вшей, забившихся в шов на подкладке». Как знать, может быть, Ниссиму де Камондо тоже казалось так, когда он летел над окопами за штурвалом самолета эскадрильи MF 33. Если обратиться к французской литературе, на ум приходит парадоксальная фигура Габриэля Шевалье, автора сатирического романа «Клош-мерль». Его художественное свидетельство о войне — одно из самых пронзительных. Название книги говорит само за себя: «Страх». С хлесткой правдивостью и трезвостью беспристрастного наблюдателя Шевалье передает читателю почти физическое ощущение ужаса, смятения, отчаяния.
Эти три сильных переживания — ужас, смятение, отчаяние — я назвал неслучайно. Ведь именно их должен был испытать Моисей де Камондо осенью 1917 года, когда после долгого отсутствия вестей о любимом сыне он наконец узнал, что Ниссим погиб в бою в небе над Лентре, в департаменте Мёрт и Мозель. Это известие подкосило его. Без преувеличения, в небе над восточной границей Франции вместе с сыном умерла частица его самого. 12 октября состоялись похороны — в той же синагоге на улице де ла Виктуар. Произносились надлежащие молитвы, слышались искренние, добрые слова о юноше, который погиб в двадцать пять лет, скорбящие проявляли участие к отцу и сочувствовали ему, по щекам текли слезы. Ничто, однако, не могло облегчить горе человека, который не только дарил сыну всю свою любовь, но и возлагал на него надежды, видя в нем продолжателя семейной традиции, зародившейся столетия тому назад.