Страница 32 из 91
На мне было дорожное платье, амазонка, и конечно, они сочли меня чудачкой. Однако ни одна не выказала ни малейшего удивления и не проявила неуместного, развязного любопытства. Они приняли меня благожелательно и со всей возможной вежливостью. Ни при одном дворе Европы не ведут себя столь учтиво и любезно по отношению к иностранке. В бане было около двухсот женщин, и я не заметила ни кривых ухмылок, ни презрительных насмешек, не услышала злых перешептываний — а ведь всего этого предостаточно в нашем светском обществе, стоит лишь появиться там человеку, одетому не по моде. «Гюзель, пек гюзель», — повторяли мне тысячи раз, что означает: «Красавица, какая красавица». Диваны в первом ряду были покрыты роскошными узорчатыми коврами и усыпаны подушками — здесь сидели знатные дамы, а на диванах в следующем ряду — их рабыни, и между ними не существовало различий, все они были равны в своем естестве, иначе говоря, в своей природной наготе; они не прятали ни прелестей, ни несовершенств, и ни у одной из них не мелькнула на губах недобрая змеиная улыбка, ни одна не унизила себя порочным жестом. Их движения были исполнены той величавой грации, которой восхищался Мильтон в прародительнице рода человеческого. Многие из женщин обладали точеными фигурами, о каких не могли и мечтать Тициан или Гвидо Рени, их ослепительно белая кожа сияла, а единственным украшением им служили роскошные волосы, заплетенные в косы и украшенные жемчугами и лентами, — эти женщины являли собой совершенство. […] Их обнаженные тела поражали разнообразием форм, одни женщины беседовали, другие занимались рукоделием или пили кофе с шербетом, а многие беззаботно и расслабленно лежали на подушках, в то время как рабыни (очаровательные девушки семнадцати-восемнадцати лет) прелестным образом заплетали им волосы. […] Та, что казалась самой знатной, пригласила меня сесть рядом с собой и принялась раздевать для купания. Я смутилась и стала отказываться, но они настаивали, так что в конце концов мне пришлось расстегнуть платье и открыть грудь — это удовлетворило их, ведь они явно думали, будто я наглухо застегнута потому, что не в моих силах сбросить с себя этот наряд и только мой муж способен снять его. Уверяю тебя со всей искренностью, что во всем английском дворе, который я тем не менее считаю самым блестящим двором христианского мира, не сыщется столько красот, сколько я увидела в турецкой бане.
Знаменитая картина Энгра под названием «Турецкая баня» (1859–1863) на первый взгляд кажется точным переложением на язык живописи рассказа леди Монтегю. Примерно столетие разделяет ее эпистолярный отчет и ориентальное полотно Энгра, и, если приглядеться внимательнее, различие налицо. Благородно завуалированное восхищение англичанки XVIII века сменяется у Энгра нарочитым эротизмом, в его бане сгрудились два десятка женских тел, мелькают обнаженные ноги и руки, и даже живописное мастерство и виртуозность художника не компенсируют его безумной эротической одержимости. Кстати, говорят, что картина не случайно имеет круглую форму: такое композиционное решение объясняется тем, что Энгру пришлось оставить только голову от женской фигуры в нижней правой части полотна; изначальный вариант, где эта женщина была изображена целиком, оказался крайне неприличен.
Надо заметить, что для большинства молодых женщин гарем был сродни скорее тюрьме, чем дому. Они могли томиться там годами и ни разу не увидеть султана — хотя бы мельком, на короткое мгновение, стыдливо опустив глаза и прижавшись к стене, когда он проходил мимо. Султан мог на время одолжить свою одалиску особо важному гостю. На ум приходят современные «эскорт-модели».
Другие обитатели гарема — евнухи. Это были зрелые мужчины с темной или светлой кожей, частично или полностью оскопленные, причем, если мальчики подвергались кастрации после наступления пубертатного возраста, это была довольно рискованная операция в те времена, учитывая невысокий уровень развития медицины и нестерильные условия. Летальный исход был не редок. Евнухи делились на категории в зависимости от степени кастрации до или после наступления половой зрелости.
Теодор Леблан. Открытка с изображением евнуха-суданца из султанского дворца
Этим кастратам (с удаленными тестикулами) уже с детства была присуща женственность манер и внешнего облика, а также, как утверждают, на редкость проницательный ум и высокая чувствительность. Многим евнухам удавалось добиться высокого положения при дворе и получить важные должности — этот феномен был известен еще в Византийской империи. Стражи гарема были темнокожими взрослыми мужчинами крепкого сложения и иногда даже сохраняли потенцию. В случае если кто-нибудь из обитательниц гарема забеременеет, виновника узнают по цвету кожи ребенка: именно поэтому выбирали темнокожих стражей.
Оскопление преследовало практические цели, но также являлось символическим жестом. Согласно мусульманской традиции, мужчина не имел права заглядывать в чужой гарем. Лишь евнухам, низведенным до уровня неполноценных мужчин, можно было поручить, ничем не рискуя, наблюдение за женским миром.
Сцена кастрации. Миниатюра XV века из рукописи средневекового врача Шерефеддина Сабунчоглу «Императорская хирургия». Национальная библиотека Франции
В стражи гарема попадали, как правило, захваченные на войне пленные или мальчики, которых силой отобрали у родителей. Темнокожие евнухи происходили в основном из Египта, Абиссинии и Судана; светлокожие — из балканских стран и Венгрии. От них требовалось столь же безусловное послушание, как и от девушек гарема. Ночевали они в общих спальнях, и только у главного евнуха была достойная его положения комната. Иногда как раз главный евнух указывал валиде-султан на девушку, которая, как ему казалось, могла украсить гарем. Если валиде одобряла его выбор, девушку сразу брали в оборот, отправляли на осмотр к врачу и депилировали ей все тело, ведь она должна была предстать перед своим владыкой обнаженной и гладкой, как статуя. Если она попадала в число избранных, ее могли проводить в покои султана, где одна-единственная ночь зачастую определяла ее судьбу. Специальный чиновник аккуратно записывал имена девушек, разделявших с султаном ложе, и дату соития, чтобы в случае зачатия решить вопрос о легитимности ребенка.