Страница 30 из 91
Гарем: повелительницы и рабыни
В одной из предыдущих глав я приводил отрывок из трудов ирландского историка Уильяма Эдварда Хартпола Леки, и этот фрагмент наглядно показывал, каким было господствовавшее некогда мнение о византийской цивилизации. Османская империя тоже не избежала дурной славы: в обоих случаях сложились мифы, основанные на искаженных сведениях об этих великих культурах и не позволявшие людям видеть их подлинную суть. Византийская цивилизация сводилась к бессмысленным, бесцельно усложненным церемониям и канонам, а Стамбул представлялся средоточием сладострастия и изнеженности, воплощением праздности, окутанной дымом кальяна, с дурманящими звуками музыки и непристойными танцами полуобнаженных одалисок.
В распространение этих предрассудков и ложных суждений о Византии и Османской империи внесла свой вклад популярная литература, но в еще большей степени — так называемая ориентальная живопись, которая вошла в моду в конце XIX века и вовлекла в свою орбиту несметное число художников, в том числе одаренных (например, упомянутого уже Энгра). Это течение в живописи ориентировалось на изображение причудливой восточной роскоши, оно пользовалось привилегией показывать европейскому зрителю смелые чувственные сцены и населять холсты обнаженными телами, скрывая дерзость и разнузданность под маской экзотики; к подобному маневру художники прибегали издавна, когда писали картины на библейские сюжеты и темы языческой мифологии.
Жан Огюст Доминик Энгр. «Большая одалиска». 1814. Лувр, Париж
Эти эротические фантазии с налетом сказочности крутились, разумеется, вокруг гарема — места, которое считалось воплощением мужского господства над доступными женщинами, готовыми исполнить любой каприз своих повелителей.
В самодостаточном мире Топкапы, где имелось все, чтобы обеспечить потребности сообщества из нескольких тысяч человек, — столовые, больницы, мечети, хаммамы, медресе, залы для государственных совещаний, — гарем был особым пространством, и переступать его порог могли только султан, его жены и родственники.
Из-за мифологизации гарема и порожденных им фантазий некоторые туристы могут разочароваться там, поскольку они не способны проникнуть в суть, скрывающуюся под тривиальным обликом этого места. На взгляд неискушенного посетителя гарем — это лишь коридоры и комнаты, одни пышные, другие голые. Самый роскошный зал, разумеется, предназначался для султана: изысканное убранство, просторные диваны, великолепные предметы интерьера. Но есть в гареме совсем другие помещения — крошечные, тесные комнатки, похожие на кельи, в которых, кажется, можно задохнуться. А рядом — большие залы для торжественных приемов, сторожевые помещения, уборные.
Гарем производит впечатление места, чудом уцелевшего после стихийного бедствия — конец султаната и правда сравним со стихийным бедствием. В этих помещениях оживает прошлое — зримое, объемное, осязаемое, по крайней мере в просторах фантазии, — если только посетитель знает, чего ищет здесь и что хочет увидеть. Иными словами, если он помнит о событиях, которые разворачивались в этих покоях, комнатах и комнатушках, то он вполне может вдохнуть в них жизнь или хотя бы представить, какой была реальность того времени. Фантазия внимательного посетителя обладает несравнимо большей силой, чем посредственная открытка с ее многотиражной экзотикой.
В гареме жили жены и дочери султана, их свита, слуги, рабы и рабыни.
А распоряжалась здесь всем валиде-султан, то есть мать правящего султана, ее положение и роль при дворе были сравнимы с положением «королевы-матери» в Европе. Следующее место в османской иерархии занимала жена султана, родившая ему сына. Наложницы тоже пользовались уважением и обладали известным авторитетом, чуть ниже их по статусу находились одалиски и фаворитки — любовницы султана. Этот иерархичный женский мир вертелся вокруг двух функций: политико-династической и интимной, сводившейся к удовлетворению страстных желаний самого могущественного человека в империи, который притязал на звание «тени Бога на земле». Несомненно, важнее была первая функция — обеспечить государство наследником трона, который мог занять исключительно мужчина, поскольку власть в Османской империи — и не только там — имела патриархальную природу. Это может показаться абсурдным, но банально по практическим соображениям султан часто предпочитал наложниц своим законным женам. Дело в том, что наложницы были рабынями без имени и без прав, просто репродуктивными машинами, а вот жены обладали узаконенным статусом, и процесс производства наследников мог быть сопряжен с интересами рода, к которому жены принадлежали.
В мусульманстве, опиравшемся на Коран, считалось, что султан вправе иметь до четырех жен. Наложницы воспринимались как естественное явление — ими мог обзавестись не только султан, но и всякий состоятельный мужчина.
Нетрудно догадаться, как после веков существования такого уклада был встречен в обществе новый закон, введенный в 1917 году, — он предусматривал среди прочего возможность для жены вставить в брачный контракт пункт, запрещавший мужу брать других жен. Впрочем, за несоблюдение мужем этого условия на него не налагалось никаких санкций. Как бы то ни было, перед нами первая попытка наделить женщину более-менее значимыми правами в сфере брака. Но даже эта робкая попытка вызвала нарекания со стороны улемов
[26]
[Улем — авторитетный знаток теоретических и практических аспектов ислама, представитель сословия богословов и законоведов мусульманских стран.]
. Они возмутились, ведь «Коран и исламская традиция утверждают, что для обзаведения второй женой мужчина не обязан заручаться согласием первой». Социальный институт наложниц прекратил свое существование — по крайней мере, официально и лишь в городах — в 1926 году, когда молодая Турецкая республика переняла положения швейцарского гражданского кодекса, 151-я статья которого предписывала супругам хранить взаимную верность.