Страница 17 из 24
Боман бросила на Хогарта долгий взгляд, и впервые ему показалось, что она внимательно, с головы до ног, его разглядывает. Пока он гадал, свободна ли преподавательница, замужем или состоит в отношениях, Татьяна уже выдавала самые невероятные подробности о себе и своей семье – сплошь выдуманные.
– С тех пор как моя мать оставила нас и вместе со своей подругой переехала в Амстердам, чтобы там открыть магазин ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, я осталась с отцом… прошло уже шесть лет.
– Татьяна, пожалуйста! – попытался урезонить ее Хогарт.
Она отмахнулась.
– Возможно, от матери мне досталась жажда творчества. Уже в детстве я знала, что хочу добиться в жизни большего, чем, например, работать секретарем в офисе. Вы наверняка можете понять это чувство, когда внутри горит желание делать что-то продуктивное, воплощать идеи, создавать вещи, которых иначе просто не существовало бы.
Боман улыбнулась. Наверняка она не впервые слышала такие восторженные слова от подростка.
– Мой отец механик, он реставрирует ретроавтомобили, – продолжала Татьяна. – В каком-то смысле он тоже творческий человек, но есть разница, если вы понимаете, о чем я.
– Татьяна! – Хогарт схватил ее за руку. – Хватит! – Никогда больше он не возьмет эту девчонку с собой.
– Дайте дочери договорить. – Боман весело посмотрела на Хогарта. – Хорошо, когда молодые люди полны идей и энергии. Большая часть этой эйфории в течение жизни все равно теряется – иногда даже здесь, в академии. Потому что живопись – это тоже ремесло, подобное реставрации ретроавтомобиля: одна треть – вдохновение, две трети – пот. Многие, кто приходит к нам как свободные художники, уходят раньше времени, не выдержав тяжелой работы.
Боман взяла с письменного стола большую фотографию и протянула ее Татьяне:
– Это снимок с прошлогоднего бала академии. В начале осеннего семестра на моем семинаре было двадцать участников. Восемь из них уже сдались.
На фото была запечатлена группа людей самых разных возрастов, каждый либо в костюме, либо в вечернем платье. В центре первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретелях. Рядом стояла женщина, которую Хогарт знал.
– Это ведь супруга прокурора Хаузера?
Боман удивленно посмотрела на него:
– Вы знаете Фридхельма Хаузера?
– Он… – Хогарт осекся. – Его жена ремонтирует свой автомобиль в моей мастерской.
– Как тесен мир, – усмехнулась Боман. – Ректор Приола наверняка упомянул об этом, ведь он придает этому большое значение: среди студентов есть не только художники по призванию, как я их называю, но и несколько представителей известных семей. Анна Хаузер – как раз одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.
Анна Хаузер? Эту женщину действительно так зовут? Теперь он не имел права на ошибку. Главное, чтобы у нее вообще были водительские права.
– У академии хорошая репутация, – попытался он польстить Боман.
– Да что вы! – Она пренебрежительно махнула рукой. – Дело скорее в том, что живопись – это просто увлекательное и притягательное ремесло, независимо от происхождения.
– Как вы пришли к живописи? – прервала ее Татьяна.
– Не хочу вас утомлять, дитя мое, достаточно сказать, что я испытывала такой же порыв, как и вы, но никогда не стремилась к карьере или созданию работ для других, а просто хотела выразить себя. Моя мотивация отличалась от вашей: для меня был важен не сам творческий процесс, а освобождение. Разницу трудно объяснить. В любом случае я изучала искусство, писала диссертацию о Дали, работала ассистентом в академии и к тридцати годам выплеснула из себя все идеи и впечатления, чтобы – как я всегда говорю – стать полноценным человеком. Со временем стремление к живописи угасло, и я все больше и больше посвящала себя студентам.
– Вы почувствовали, что выгорели? – спросила Татьяна.
– Выгорела? – Боман задумалась. – Нет, это не совсем то слово. Скорее, внутри у меня стало пусто. Но пусто – в смысле завершенности. Знаете выражение: рисовать, чтобы жить? К тридцати годам все мои проекты были завершены.
Я исчерпала все темы, которые занимали меня всю жизнь. Как точно сказал Арнольд Шёнберг, искусство рождается не из умения, а из необходимости. А у меня больше не было необходимости рисовать. Осталась лишь возможность передавать накопленный опыт студентам – в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.
Хогарт по нерешительному взгляду Татьяны понял, что она не знает, стоит ли задать вопрос или нет, но Боман избавила ее от сомнений:
– Спрашивайте.
– Я не уверена… но мне кажется, вы чувствуете легкую горечь из-за того, что утратили эту внутреннюю необходимость рисовать.
Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал, что в этой женщине нет ни капли горечи, несмотря на то что ей предстояло провести остаток жизни в инвалидном кресле.
– Горечь – неподходящее слово, – ответила Боман. – Но вы уловили тонкий нюанс, который мало кто замечает во мне. Даже если на первый взгляд это не так очевидно, я человек, который с трудом доверяет другим. Я не люблю идти на компромиссы и привыкла все подвергать сомнению – что тоже создает немало сложностей.
– Но если что-то не подходит, от этого нужно избавляться, – согласилась Татьяна.
– Разумеется. Многие мои коллеги – одинокие, замкнутые художники – таскают с собой все свои воспоминания и переживания и в конце концов уносят их в могилу. В этом смысле я – скорее исключение для академии.
Татьяна улыбнулась:
– Думаю, мы бы с вами поладили.
Боман подмигнула ей:
– Наверняка.
Хогарт был впечатлен не только потому, что познакомился с такой уверенной в себе женщиной, которая могла открыто и непринужденно говорить о себе с незнакомцами, но и потому, что заметил в Татьяне совершенно новую сторону. Сейчас, когда он смотрел на нее, она была больше чем просто басистка с пирсингом, которая играла в панк-группе, тренировалась с боксерской грушей и ездила на мопеде. Внезапно она показалась ему по-настоящему взрослой.
На мгновение воцарилась гробовая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Ее время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но больше обсуждать было нечего. Наконец Боман направилась к двери, словно провожая гостей, но стук снаружи остановил ее.
В кабинет вошел молодой человек.
– Почта, – коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.