Страница 6 из 27
Глава 3. Война за яйца
СВЕТА
— Что встала, как памятник собственному фиаско? — Зинаида Павловна выдёргивает меня из ступора. — Идём, печь покажу. А то околеешь тут до утра, и придётся Климу тебя ещё раз вытаскивать, только уже не из грязи, а из дома. Ногами вперёд.
Перспектива так себе. Соглашаюсь без слов и, стараясь не смотреть на ухмыляющуюся козу, ковыляю за ней в дом.
Внутри, под её чутким руководством, я знакомлюсь с главным агрегатом моего нового жилища. Печь возвышается у стены, огромная, белёная, с чугунными кольцами и заслонкой. Смотрит на меня, как на личного врага. Зинаида Павловна, сыпля терминами вроде «вьюшка» и «поддувало», пытается впихнуть в мою городскую голову вековую мудрость. Я послушно поддакиваю, делая вид, что понимаю, хотя единственное, что мне ясно: если я сейчас не запишу всё на диктофон, через минуту забуду.
— Поняла? — спрашивает она, закончив лекцию.
— Записано, подчёркнуто, принято к сведению, — бормочу я.
Кажется, проще запустить рекламную кампанию с нулевым бюджетом, чем растопить эту чугунную крепость.
— То-то же, — хмыкает она, не обманувшись ни на секунду. — А теперь главный вопрос. Жрать-то поди охота?
Живот, услышав знакомое слово, издаёт громкий и жалобный стон, настолько отчаянный, что даже Дуська за забором, кажется, сочувственно блеет. В Москве я могла одним звонком заказать суши, пиццу или модный боул с киноа. Здесь мой единственный провиант состоит из полупустой пачки диетических хлебцев в сумке, которые сейчас кажутся насмешкой над самой идеей еды.
— Есть немного, — признаюсь, отводя глаза.
— Немного у неё! — Зинаида Павловна всплескивает руками. — Вон, одна щека другую догоняет. Иди к Климу. У него и яйца, и молоко, и хлеб Матрёна печёт ему персонально. Может, и тебе кусок отломит. Если заслужишь.
Мамочки мои. Снова к нему. К ходячему укору всему моему существованию. Но голод не тётка, а суровый и прагматичный менеджер проектов. И сейчас мой главный проект называется «Выжить до завтра».
— А где он живёт, этот… Клим? — спрашиваю, пока мы идём к баб Зине, где я надеваю в сенях старые резиновые сапоги. Они на два размера больше, и ноги в них болтаются, как карандаши в стакане.
— Там, где порядок, — коротко отвечает старуха, указывая в конец улицы. — Его дом от твоего отличишь, даже если ослепнешь.
Она не соврала. Ферма Клима оказывается полной противоположностью моему запущенному участку: крепкий дом, обшитый сайдингом, ровный забор, аккуратные постройки, где ни одна травинка не смеет выбиться из общего строя. Его двор выглядит как образцовая презентация для инвестора, а мой напоминает черновик, который забыли удалить.
Сам хозяин обнаруживается у поленницы.
И я замираю посреди дорожки, будто налетела на стеклянную стену.
Он снял свою клетчатую рубашку и остался в одной выцветшей серой майке, которая прилипла к спине мокрыми пятнами. Рубит дрова под солнцем, клонящимся к закату, и каждый луч прорисовывает линии его фигуры с безжалостной четкостью. Широкие плечи напрягаются в такт взмахам топора, мышцы перекатываются под кожей, словно живые существа, готовые вырваться наружу. Капля пота медленно скатывается по его затылку и исчезает под воротом майки, оставляя влажный след на загорелой коже.
Лёгкие отказываются работать, горло сдавливает невидимая наждачка, а собственные руки вдруг становятся неуместными и лишними, словно я забыла, для чего они нужны.
Никакое фото из фитнес-блога с идеальным освещением и фотошопом не могло сравниться с этой первобытной, неприкрытой силой. Его тело создано настоящим трудом, а не тренажёрным залом, и топор с глухим, сочным звуком входит в полено, раскалывая его надвое одним движением. На руках Клима, даже на таком расстоянии, заметны тёмные разводы мазута или земли, и каждая мышца играет под загорелой кожей с отточенной точностью механизма.
Внутри, ниже солнечного сплетения, просыпается тягучий жар, который с голодом не имеет ничего общего, абсолютно неуместный и совершенно неуправляемый.
Он замечает меня, только когда заканчивает с поленом. Выпрямляется и вытирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже смазанную полосу. Берёт с пенька рубашку и неспешно накидывает на плечи, даже не пытаясь застегнуть. Полы распахнуты, и майка под ними обрисовывает каждый изгиб его торса.
Кто-нибудь, вызовите полицию.
— Опять ты, — констатирует он вместо приветствия. — Что, уже сломала что-нибудь?
— Здравствуйте, — выдавливаю я, и жар заливает лицо до корней волос. — Я не ломала. Пока. Мне… Зинаида Павловна сказала, что у вас можно… еды попросить. Яйца. Я деньги переведу, когда до связи доберусь.
Климентий смотрит на меня долго, изучающе. Я стою под его взглядом, как под прожектором. Городская фифа в нелепых сапогах пришла клянчить еду.
— Яйца в курятнике, — наконец говорит он и указывает на длинный сарай. — Бери, сколько унесёшь. Если Прохор позволит.
Прохор? Что ещё за Прохор? Охранник? Собака?
— Спасибо, — бормочу я и, ободрённая, направляюсь к курятнику.
Дверь сарая открывается со скрипом, и внутри меня встречает густая смесь запахов старого дерева, пыльного сена и чего-то откровенно животного. Куры, заслышав мои шаги, начинают встревоженно кудахтать, словно обсуждают мою дерзость, а в дальнем углу, в гнёздах из соломы, белеют мои драгоценные трофеи. Яйца. Моё спасение от голодной смерти.
Осторожно, на цыпочках, двигаюсь к цели. Руки уже тянутся к первому, ещё тёплому яйцу.
— Ку-ка-ре-КУУУУ! — крик обрушивается настолько близко и грозно, что я подпрыгиваю, едва не ударяясь головой о низкую балку.
Из тени, как император, выходящий на арену, появляется он. Я так понимаю, Прохор — огромный, рыжий, с переливающимся изумрудной зеленью хвостом и гребнем, налитым кровью. Он больше, чем просто петух. Воплощение пернатой тирании, диктатор курятника. Маленькие злые жёлтые глазки прожигают меня насквозь, будто я лично убила всех его предков и теперь пришла за остальным.
Прохор расправляет крылья, взъерошивает перья на шее и делает шаг в мою сторону. Потом второй.
— Кыш, — неуверенно шепчу.
Петух в ответ издаёт утробное клокотание и делает резкий выпад, целясь клювом в мои резиновые сапоги. Я отскакиваю.
— Так, птичка, давай договоримся, — перехожу на деловой тон. — Мне нужно три, ну, может, четыре яйца для омлета. Тебе жалко, что ли? Я заплачу!