Страница 5 из 27
Я, должно быть, выгляжу, как городская сумасшедшая: в белом худи и на шпильках, нелепо сную по заросшему бурьяном двору, высоко подняв телефон в тщетной попытке поймать хоть одну полоску сигнала, словно какой-то издёрганный вариант статуи Свободы.
Подхожу к забору, встаю на цыпочки, вытягиваюсь изо всех сил, но всё без толку. Тогда забираюсь на поленницу, где дрова, шатаясь под ногами, протестуют против моего вторжения, а шпилька предательски проваливается между поленьями. Лихорадочно хватаюсь за старую эмалированную миску, валяющуюся рядом, надеясь удержать равновесие, но та, звякая, летит вниз, а я, как ни стараюсь, остаюсь с тем же результатом. Сети нет.
Твою ж дивизию! Я готова залезть на крышу этого проклятого дома. Осматриваюсь в поисках лестницы и замечаю, что за мной наблюдают.
Из-за угла сарая на меня смотрят наглые жёлтые глаза. Этого ещё не хватало!
Существо коричневого цвета с бородой и рожками неторопливо жуёт травинку и оценивает меня с нескрываемым презрением.
Фух.. это всего лишь коза. Только вот она направляется прямиком к крыльцу, где я оставила свою дорогую дизайнерскую сумку.
— А ну, пошла отсюда! — кричу я.
Коза останавливается, смотрит на меня, потом на сумку, и, кажется, в её взгляде читается вопрос: «Ты это мне?». Она делает ещё шаг и принимается с интересом обнюхивать кожаный ремешок.
— Эй! Брысь! Это Майкл Корс! Он стоит больше, чем вся твоя козья жизнь! — ковыляю к ней по грязи, утопая каблуками в жирном, чавкающем чернозёме, который с жадностью впивается в красную лаковую кожу.
Коза, ничуть не смутившись, пробует ремешок на зуб.
— Ах ты ж!.. — теряю остатки самообладания и бросаюсь к ней.
Начинается абсурдная коррида. Я, размахивая руками, пытаюсь отогнать животное. Коза, ловко уворачиваясь, делает вид, что убегает, но тут же возвращается, норовя боднуть меня или снова вцепиться в сумку. В какой-то момент я поскальзываюсь. Шпилька издаёт характерный хруст, окончательно застревая в земле, и я, потеряв равновесие, плюхаюсь на пятую точку прямо в лужу.
Чернозём с удовольствием поглощает моё достоинство вместе с остатками туфли. Одна красная шпилька остаётся торчать из грязи, как нелепый памятник моему городскому фиаско. Сижу в луже, грязная, униженная и... побеждённая козой.
— Ёшкин кот, да что ж ты за недоразумение такое городское! — резкий и властный голос, как удар кнута, заставляет меня вздрогнуть.
У забора, разделяющего мой участок и соседский, стоит невысокая, жилистая старуха в цветастом платке и телогрейке. Лицо в морщинах, как печёное яблоко, но глаза ярко-голубые, острые, пронзающие насквозь. Она опирается на калитку и смотрит на меня так, будто я самое нелепое существо, которое она видела со времён царя Гороха. Баба Зина?
— Дуська, а ну иди сюда, поганка! — кричит она козе.
Коза по кличке Дуська, услышав хозяйку, теряет ко мне всякий интерес, издаёт победное «ме-е-е» и трусцой бежит к забору.
Старуха открывает калитку и входит в мой двор. Подходит, останавливается надо мной, сидящей в луже.
— Валькина внучка? Света, ты что ли?
— Я, — пищу, пытаясь отлепить мокрые джинсы от… всего.
— А я Климу, что тебя вытащил, говорила, не наша это машина, городская. Фифа какая-то приехала, — она обводит меня взглядом с головы до ног, задерживаясь на одинокой туфле, торчащей из грязи. — И угадала ведь. В туфлях она вышла! Ты бы ещё вечернее платье надела кур кормить.
Жар снова обжигает щёки.
— Я не собиралась… Оно само так получилось! — начинаю оправдываться.
— Само у нас только крапива растёт, — рубит она. — А в остальном голова нужна. Валька-то, покойница, хваткая была, а в тебе, видать, вся порода на туфли эти ушла.
Соседка протягивает мне сухую, узловатую руку.
— Вставай, горе луковое. Простудишь себе всё, что ещё не простудила.
Хватаюсь за её руку. Она оказывается неожиданно сильной И Одним рывком ставит меня на ноги.
— Спасибо, Зинаида Павловна.
— Да ладно, — машет она рукой. — Дом-то открыла? Холодно, небось? Печку топить умеешь?
— Нет, — честно признаюсь.
— Ясно-понятно, — вздыхает она с таким видом, будто я только что призналась в неумении дышать. — Деревянная. Ладно, сейчас покажу. А ты это… — она снова окидывает меня критическим взглядом, — переоденься во что-нибудь человеческое. И сапоги мои старые возьми в сенях, резиновые, утонешь, но лучше, чем в этих… гвоздиках.
Она разворачивается и решительно направляется к дому, а я плетусь за ней, грязная, мокрая и окончательно раздавленная.
И в этот самый момент, в апогее моего унижения, я слышу знакомое дизельное рычание.
Трактор.
Тракторист, как уже выяснилось, Клим медленно катит трактор по дороге мимо моего дома, и, конечно, не может не заметить нашу процессию: я, облепленная грязью, словно болотная кикимора, послушно плетусь за Зинаидой Павловной, чьё презрение ощутимо даже в воздухе. Сбоку нас сопровождает Дуська, коза с наглой мордой победительницы, которая, кажется, только что выиграла этот раунд жизни.
Я жду знакомого взгляда, полного холодного осуждения, и приподнятой брови, готовой выразить всё его недовольство, но вместо этого замечаю, как уголок его рта дергается сначала один раз, затем второй, и постепенно складывается в едва заметную, сдержанную, но совершенно отчетливую ухмылку, словно он не просто смотрит, а с откровенной иронией наслаждается происходящим.
Наши глаза встречаются на долю секунды. В его тёмных омутах пляшут смешинки. Жар пробегает по коже, несмотря на мокрые джинсы и апрельский холод.
И в этот момент я понимаю две вещи.
Первая: я его ненавижу.
Вторая: заставить этого человека улыбнуться куда более амбициозная задача, чем поднять KPI на двести процентов.
Трактор уезжает, а я остаюсь стоять посреди двора, и впервые за последние сутки внутри шевелится что-то, кроме стыда и отчаяния... азарт.