Страница 4 из 27
Глава 2. Цифровой детокс и козья мафия
СВЕТЛАНА
Бровь Кин-Конга, изогнутая в идеальной дуге презрения, как вопросительный знак, адресованный всей моей жалкой московской жизни. Секунда, две, три. Я стою, вжавшись в свою красную консервную банку, и грязь из кроссовок просачивается не только в душу, но и куда-то глубже, туда, где живут последние остатки городского достоинства.
Он не произносит ни слова. Зачем? Этот взгляд говорит больше, чем целый мотивационный спич от нашего эйчара. В нём читается всё: «Понаехали», «Руки-крюки» и бессмертное «Я же говорил». Хотя он ничего не говорил. Ему и не нужно.
Молча, с грацией медведя, которому надоело ждать, он подходит к своему зелёному монстру, достаёт из ящика с инструментами толстый, грязный трос и неспешно направляется ко мне. Инстинктивно делаю шаг назад, снова хлюпнув водой в кроссовке.
— Я… я сама, — выдавливаю из себя, хотя прекрасно понимаю, что «сама» я могу только глубже закопаться и начать вить здесь гнездо. — Мне тут немного осталось до Колхозной, 7.
Мужик замирает и вперивает в меня взгляд, в котором читается неподдельное недоумение, словно я только что предложила ему обсудить тонкости таргетированной рекламы.
Кровь приливает к щекам, опаляя их изнутри. Сдаюсь.
Молча присев у моей машины, он наклоняется вперёд, и фланелевая рубашка натягивается на его широкой спине, а под тонкой тканью видны перекатывающиеся мышцы. Эта спина будто создана для того, чтобы вытаскивать из грязи всё подряд — не только застрявшие машины, но и жизни, которые сами себя туда загнали.
Ветер внезапно приносит резкий и незнакомый запах, в котором холодный воздух смешивается с нотками дизельного топлива и чем-то неуловимым, что заставляет всё внутри сжаться и предательски затрепетать. В этом аромате нет ничего от дорогих парфюмов из бутиков или дьюти фри, только простота, без фильтров, маркетинговых обёрток и попыток казаться кем-то другим. Просто он.
Его руки заслуживают отдельного тома в моей личной энциклопедии мужской привлекательности. Большие, с загрубевшей кожей и въевшейся в складки грязью, которая смотрится не отталкивающе, а органично, как часть ландшафта. Он с деловитой точностью находит под бампером буксировочную петлю, о существовании которой я даже не подозревала, и одним ловким движением закрепляет крюк.
— Садись, — голос низкий, с хрипотцой.
Всего одно слово, но вибрация проходит сквозь воздух и отдаётся где-то в районе солнечного сплетения. Командный тон не оставляет места для возражений.
Пулей залетаю в салон. Громила возвращается в кабину своего монстра, мотор снова оживает с утробным рыком, и я вжимаюсь в сиденье, готовясь к худшему. Трос натягивается, раздаётся скрежет, и моя машина, покорно, как телёнок на верёвке, выползает из глиняного плена.
Тракторист тащит меня по единственной улице деревни, где за покосившимися заборами прячутся тёмные окна домов, молчаливые и неприступные, словно сторожат свои тайны. Вот и мой приют — дом номер семь по улице Колхозной.
Бревенчатый, с выцветшими голубыми наличниками, которые когда-то ярко сияли на солнце, а теперь лишь выдают его возраст и усталость. Крыльцо выглядит так, будто вот-вот сдастся под тяжестью лет, а палисадник утонул в зарослях крапивы, доходящей до плеч.
Сердце проваливается куда-то в район моих грязных кроссовок, а в голове всплывают не пасторальные картинки «домика в деревне», а сцены из фильма ужасов, где русская тоска и безнадёжность становятся главными героями.
Трактор останавливается. Тракторист спрыгивает на землю, так же молча отцепляет трос, сматывает его и бросает в ящик. Затем он поворачивается, смотрит на дом, потом на меня. В его взгляде проскальзывает что-то похожее на… жалость? Нет, хуже. Он понимает, в какую дыру я попала.
Не сказав больше ни слова, он забирается в свою кабину и, громыхая, уезжает, оставляя меня одну перед скрипучей калиткой и домом, который, кажется, смотрит на меня с укором.
Некоторое время я остаюсь на месте, провожая его взглядом, словно пытаюсь удержать невидимой нитью. Потом мои глаза медленно возвращаются к дому — странному сочетанию побега и убежища, которое, кажется, вот-вот обрушится на голову. Мамочки мои...
Ключ, как и положено в деревенских детективах, лежит под щербатым глиняным горшком на крыльце. Замок в двери поворачивается с таким протестующим визгом, что где-то в лесу, наверное, проснулся медведь.
Толкаю дверь. В нос ударяет густой, застоявшийся воздух. Запах бабушкиного дома накатывает волной воспоминаний: старые газеты, сушёный укроп в пучках под потолком, пыльные половики и та особенная смесь нафталина с чем-то сладковатым, что навсегда осталось в этих стенах.
Такое впечатление, что пыль не знала тряпки со времён Олимпиады-80. В полумраке комнаты мебель под белыми чехлами похожа на призраков, застывших в ожидании. Холод здесь ещё злее, чем на улице, какой-то подвальный, пробирающий до костей и оседающий в лёгких.
Достаю телефон, чтобы сообщить маме о своём прибытии и украдкой, почти машинально, проверить, не всплыло ли в интернете что-нибудь новенькое, унизительно-смешное с моим лицом на авансцене.
Экран загорается. С него на меня скалятся два слова, превращающие мой айфон в бесполезный кусок стекла и алюминия.
НЕТ СЕТИ.
Подскакиваю, словно меня ударило током. Во рту мгновенно пересыхает. Пальцы, ставшие вдруг ледяными и непослушными, перезагружают телефон. Вытаскиваю и вставляю сим-карту. Ничего. Палочки сигнала отсутствуют как класс. Как совесть у Антона.
Холод пробирается изнутри, растекается по груди, отдаётся в висках гулким эхом пульса. Я не просто сбежала, я добровольно шагнула в цифровую пустоту, оказалась в изоляции, словно ниточка, обрезанная от всего мира. Мой гениальный план побега, задуманный как спасение, обернулся самовольным заточением.
Надо найти связь. Немедленно.
Выскакиваю во двор. Мои белые кроссовки превратились в два комка грязи, ходить в них невозможно. Оставляю их на крыльце и лихорадочно роюсь в спортивной сумке. Что у меня есть? Джинсы, худи и… три пары туфель на шпильке. Логика в стрессовой ситуации всегда была моим коньком. В резиновых сапогах было бы слишком просто. А так — вызов стихии.
Выбираю самые дерзкие, красные. Зачем? Без понятия. Может, чтобы хоть что-то в этом сером мире было ярким. Сую ноги в туфли, и шпильки тут же начинают вязнуть в земле. Плевать.