Страница 7 из 27
Прохор, очевидно, предпочитает другую валюту. Он снова бросается в атаку, и я понимаю, что переговоры провалены. Выдёргиваю из угла первое, что попадается под руку. Старый веник.
— Я предупреждала!
Начинается сражение, достойное голливудского блокбастера. Я, вооружённая веником, размахиваю им, пытаясь отогнать пернатого агрессора. Прохор, с ловкостью ниндзя, уворачивается от моих неуклюжих ударов и контратакует, взлетая и целясь клювом в самые неожиданные места. Перья летят во все стороны. Куры в панике мечутся по сараю, создавая какофонию истеричного кудахтанья.
— Да что ж ты за демон! — воплю, отступая к выходу.
Срываю с гвоздя эмалированный тазик и выставляю его перед собой щитом. Прохор с размаху бьётся об него, и по курятнику разносится гулкий звон, от которого закладывает уши. Петух на мгновение замирает, ошарашенный собственной неудачей.
Пользуюсь моментом. Делаю отчаянный бросок к гнезду, сгребаю три яйца и прижимаю их к груди, как величайшее сокровище.
Победа близка!
Но на обратном пути нога цепляется за какую-то коряжистую палку. Ноги в огромных сапогах заплетаются. Я взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие, но законы физики неумолимы.
Яйца взлетают в воздух. Описывают красивую, почти поэтичную дугу. И шмякаются на пол, превращаясь в жёлто-белую лужицу с острыми осколками скорлупы.
Прохор издаёт торжествующий клич, от которого дрожат стропила.
Стратегическое отступление!
Вываливаюсь из курятника. Грязная, растрёпанная, с веником в одной руке и бесполезным тазиком в другой. Побеждённая птицей.
Клим стоит там же, у поленницы, прислонившись к ней плечом и скрестив руки на груди. Он не смеётся, что было бы милосердием, а просто смотрит на меня своим спокойным, оценивающим взглядом, в котором читается вся глубина моего позорного падения.
Прохожу мимо него без единого слова, возвращаюсь на свой участок и плюхаюсь на ступеньки крыльца.
Всё, сил больше нет.
Голодная, грязная, униженная козой, а теперь ещё и петухом. Солнце почти село, и вместе с ним угасли мои последние надежды на цивилизацию. Обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом.
В Москве сейчас зажигаются огни. Люди сидят в ресторанах, пьют вино, смеются. Листают ленты в телефонах. Строят планы на выходные. А я сижу в тверской глуши, пахну курятником и оплакиваю свою несложившуюся яичницу.
По щеке медленно ползёт слеза. Одна, Но очень горькая.
Время теряет свои очертания. Сумерки сгущаются, окутывая деревню сизой дымкой. Холод пробирается под худи, забирается в огромные резиновые сапоги, ложится на плечи. Я уже готова сдаться и пойти в дом замерзать окончательно, как у калитки мелькает силуэт.
В наступившей темноте я не сразу узнаю Клима.
Он не подходит близко. Не говорит ни слова. Просто ставит на нижнюю ступеньку плетёную корзинку, мгновение мешкает, будто собираясь заговорить, но передумывает. Разворачивается и так же бесшумно уходит, растворяясь в темноте.
Несколько минут я сижу не двигаясь. Смотрю на корзинку, как на неразорвавшуюся бомбу. Насмешка? Компенсация за моральный ущерб?
Любопытство наконец пересиливает страх и осторожность, и я медленно спускаюсь со ступенек, присаживаюсь на корточки и заглядываю внутрь загадочного ящика.
На чистой белой салфетке лежит половина буханки ржаного хлеба с тёмной корочкой в глубоких трещинах, щедро посыпанной мукой. От неё всё ещё исходит едва уловимый жар и густой, насыщенный аромат с кислинкой настоящего деревенского теста, от которого слюна мгновенно наполняет рот. Рядом примостилась стеклянная бутылка с молоком, под крышкой которой отстоялись густые жёлтые сливки, а дюжина идеальных коричневых яиц аккуратно улеглась в мягких углублениях салфетки.
Ни одно не разбито.
Пальцы сами тянутся к хлебу, и я отламываю горбушку. Корочка хрустит под пальцами, мякиш пружинит, а живое ласковое тепло буханки согревает замёрзшие руки, проникает под кожу и разливается по ладоням теплой волной.
Откусываю кусочек и чувствую, как вкус заполняет рот солёной, чуть кисловатой живостью. Настоящий хлеб, от которого мурашки по коже.
Где-то под рёбрами надламывается последняя перегородка. Но на сей раз без боли и унижения. Просто волна поднимается от груди, накрывает горло, подступает к глазам. Смывает обиду, злость и жалость к себе.
Нелюдимый, саркастичный мужлан, пещерный человек с вечно хмурым лицом только что накормил меня без нравоучений и упрёков, просто оставил корзинку и ушёл. поднимаю голову, смотрю в ту сторону, куда он исчез, и тут же на затылке вспыхивает ощущение чужого взгляда, внимательного и колючего.
Глаза скользят по тёмным домам напротив, пока не находят источник света в окне кирпичного здания, где, судя по вывеске, располагается фельдшерский пункт. В жёлтом прямоугольнике окна застыл неподвижный и настороженный женский силуэт и я точно знаю, что она смотрит не на звёзды, а прямо сюда.
Она смотрит на меня и на корзинку в моих руках, и между лопаток проскальзывает озноб, который совершенно не связан с вечерней прохладой.
Ну и каша заваривается…