Страница 94 из 164
Глава вторая: Мертвец
I
— Я ведро утопила, — сказала Кася.
— Ну утопила и утопила, — пожал плечами Тонда. — Не о том думаешь, Катаржина.
Сегодня он не с носками сидел, а вырезал из деревяшек зверят: на столе сидели зайцы, белочка и спал маленький медведик. В руках у Тонды рождался волчок.
Кася хлюпнула носом. Плакать она уже перестала, но ее все еще колотило, а из носа лилось. Демьян сидел рядом и зыркал исподлобья на колдуна. Он выглядел как мальчишка, босой, в простой рубахе с косым воротом и чумазым носом.
— Достану твое ведро завтра, госпожа, — сказал черт тихо. — Не переживай.
Тонда цокнул языком, покачал головой, посмотрел на волчка, сощурив глаз, получается ли, что хотел.
Домовой прятался. Демьяна он возненавидел страшно, шипел, когда тот в дом зашел, успокоиться не мог. Теперь ворчал из-за печки, но не как на Касю, а по-злобному.
Тонда тоже хмурился.
Черта он впустил в дом с явной неохотой, и Кася из-за этого тоже переживала.
— Ну что, колдун, посмотрел на мертвеца-то? — спросил Демьян и вытер нос ладонью.
— Посмотрел, — ответил Тонда, не отрываясь от волчка.
Резец его легко скользил по дереву, вырисовывая на шкуре неровности-ворсинки.
— И что скажешь?
Тонда снова покачал головой и плотно сомкнул губы. Он не хотел отвечать, Кася и видела это, и чуяла. Тонда был то ли зол, то ли просто закрылся вдруг: может, потому что она привела в его дом черта, может — потому что у него там, в деревнях, что-то не заладилось.
— Поставь воду греться, Катаржина, — сказал колдун, не поднимая на нее взгляд. — Травы завари. И кашу из печи достань.
Голос его звучал резче, чем раньше. Кася смутилась еще больше, покраснела вся, но просьбу выполнила.
— Чего ты две ложки достала, а я что, не буду? — возмутился Демьян, когда она поставила горшок с кашей на стол и положила рядом две деревянные ложки. Наверное, их тоже Тонда вырезал. — На меня тоже давай!
— Я думала, ты человеческую еду не ешь, — прошептала Кася.
— Пффф! Как же!
— Тихо вам! — рявкнул на них Тонда.
Он отложил в сторону и нож, и почти законченного волчка — встопорщенного, оскаленного, злого.
— Разгалделись хуже сорок! Покоя от вас нет!
Колдун злобно схватил ложку и запустил ее в горшок с кашей. Кася смущенно потянулась к еде. Эта вспышка гнева от прежде спокойного Тонды была чем-то неправильным.
— Да ладно тебе, колдун, — тихо сказал Демьян. — Я ж ее отвлечь пытаюсь. Вон, напугалась как. А тут еще ты ворчишь, как дед старый.
Тонда промолчал, только посмотрел на него так, что если бы мог взглядом испепелить — от Демьяна бы ничего не осталось.
Ели молча. Каша, которую готовил Тонда, была вкусной, щедро сдобренной жиром, и хлеб он принес свежий, но у Каси кусок в горле застревал.
Все думала она о том, что сама к мертвецу подошла и коснулась его. О коже холодной, о страшных ранах, о том, что Богдан говорил ей.
— Я у твоих все уладил, — сказал Демьян, когда Тонда разрешил ему зайти в избу. — Сначала тобой притворился, а потом твоя матушка к сестрице твоей старшей поехала, думает, что ты дома осталась. А батюшка думает — ты с ней поехала. Искать не будут, не бойся.
Кася слушала, а сама ревела. Странно так: слезы льются, остановиться не могут, а голова пустая, холодная такая, все видишь, все замечаешь, все слова отчетливо слышишь — и понимаешь их, а успокоиться не можешь. И сказать тоже ничего не можешь, только киваешь в ответ, мол, тут я, туточки, говори.
— Так что, Кася, не бойся. Демьянка-черт все уладил, как обещал.
— С-с-пасибо, — сказала Кася, а Тонда посмотрел на нее, как на блаженную, и скривился весь.
Потом они вообще не говорили ни о чем. Колдун повесил шкуры свои на крючки, вбитые в стену, разобрал мешок, который снова был набит едой: сливки, хлеб, кусок сала, который он велел Касе порезать и закинуть в горшок, к каше. И пока она управлялась с печью, Тонда молча сел своих звериков вырезать.
Ловко у него получалось, красиво.
Стружку он стряхнул в ладонь и кинул в печь.
— Хороша каша, — сказал Демьян, довольно поглаживая живот. — И впору чаша. Спасибо, хозяин.
Тонда покосился на него все с тем же недоверчивым прищуром.
— В бане ночевать будешь, — сказал он. — В доме тебя не оставлю.
— В бане так в бане, — ответил черт. — Я черт простой, как скажут — так и сделаю.
Он подмигнул Касе и уставился на окно.
Ставни были закрыты. Может, черт сквозь них видел что-то — или чуял, от того сидел, навострившись, как любопытный пес.
Кася вспомнила, как он был псом, как лаял на Богдана и как страшно рычал, и ее передернуло.
— Ладно, Катаржина. Я обещал тебе, что поговорим, — сказал Тонда, наконец. — Готова? Или повременим?
— Готова, — прошептала Кася.
Она хотела сказать это громче, увереннее, но голос не слушался ее: получилось робко, как у глупенькой скромницы, прячущей глаза, чтобы кто не подумал о ней плохо.
— Готова, — сказала она еще раз и закашлялась.
— Вот, голосок-то прорезался! — хихикнул Демьян.
— А ты бы помолчал, — строго сказал Тонда.
И Демьян поднял перед собой руки, мол, понял, понял, молчу. Лицо он при этом скривил недовольно и снова Касе подмигнул.
— Умер твой Богдан плохой смертью, — сказал Тонда. — А те, кто плохой смертью умирают, если не похоронить по-правильному, превращаются знаешь, в кого?
Кася знала — от бабушки слышала, что если не прожит путь земной, если умер кто до сроку — убил быт, сам с собой что сотворил или колдовством промышлял — то будет по миру мертвым ходить, пока срок его не выйдет.
— Знаю, — сказала Кася. — В заложного мертвеца.
И подумала: Богуслава, наверное, куда больше знала, чем рассказывала, и все эти баечки ее, все сказочки — они были не просто игрой, щекотным страхом для любимой внучки, которая просила на ночь рассказать что. И была бы Кася умнее, может, запомнила бы больше.
Тонда кивнул:
— Правильно, в заложного. А если дури много или в колдовстве замешан был, то и в упыря, как твой Богдан.
— Это почему же, — спросила Кася. — Он упырем стал?
— Черт его знает, Кася, не могу сказать, — ответил Тонда.
— А черт и не знает, — хохотнув, сказал Демьян, и колдун посмотрел на него зло.