Страница 93 из 164
В сумерках вода стала еще чернее, еще холоднее. Течение не давало ей застыть, но в полынье плавало мелкое ледяное крошево. Кася наклонилась над водой, увидела свое отражение — бледное лицо, темные волосы, глаза почти черные, алый — темный-темный в неверном отражении — платок.
Кася зачерпнула воду, всколыхнула ее гладь, разбила отражение на осколки.
Поскрипывало, качалось колесо мельницы, тоскливо подвывал ветер, хрустко бились друг о друга мелкие льдинки.
Вода притягивала, вода заставляла смотреть в себя и на миг Кася подумала, что зря, наверное, не поклонилась озерному еще разок, зря не спросила разрешения…
— К-кася...
Она вздрогнула и выронила ведро, то с всплеском ударилось о воду, зачерпнуло ее и утонуло быстрее, чем Кася успела подхватить дужку.
Послышалось?
Почудилось, в этой тихой пустоте?
Кася обернулась.
Темнела невдалеке колдунья изба, скрипело сбоку мельничное колесо, журчала вода подо льдом.
Сумерки еще не сгустились до полной темноты, а Богдан стоял перед ней, прямо там, где деревянный мосток ложился на берег. И запах могильной земли пробивался сквозь запах дыма, мороза и близкой воды.
— Кася! Я так искал тебя, Кася!
Кася застыла на месте.
— Что же ты сбежала, родная?
Слова звучали нежно, почти любовно, но у Каси сердце в пятки ушло от страха.
Сейчас-то не сбежать — только в воду, холодную и черную, только туда, где жила другая, призрачная Касенька с черными глазами и бледным неживым лицом.
Богдан сделал шаг вперед, но остановился у самой воды, будто не мог идти дальше.
— Не подходи! — сказала Кася твердо и зло.
— Да куда я… Ох, Касенька, — он раскинул в стороны руки.
Был Богдан бос, потерял где-то обувку. Потрепанный кафтан распахнулся, на груди, прямо на красной рубахе, было темное, страшное пятно. Один глаз заплыл, щека была разодрана чем-то, разбитые губы страшно улыбались.
— Пойдем со мной, милая, — сказал Богдан ласково. — Или опять побежишь?
Да куда я побегу, подумала Кася и посмотрела под ноги. Куда я побегу от тебя, злой, глупый мертвец! Позади у меня только вода ледяная, а передо мной — ты сам.
Вода плескалась, шуршал лед, дробилось Касино отражение, подмигивало ей из глубины. Кусал за нос холод, загорались в небе звезды.
Ало-золотой солнечный отблеск упал на Богдана.
— Нужна ты мне сильно, ох, как сильно ты нужна мне, — сказал он мертвыми губами. — Жизни без тебя нет! Не сбегай, родная, прошу!
Кася рассмеялась, слезы брызнули из глаз.
Да куда она сбежит-то? Не в воду же прыгать? Вдруг и там он ее достанет? Или побоится текущей воды и стоять Касе в полынье, превращаться в ледяной столп, покуда колдун не вернется?
Бежать было некуда — и Кася выбрала не бежать.
Она сделала шаг вперед, потом еще один, к мертвецу, который переминался с ноги на ногу.
И как он пришел сюда? Как добрался так быстро? Что за сила заставляет его, с дырой в груди, с разбитым лицом, двигаться и говорить?
— Глупый, — сказала Кася, когда оказалась рядом с Богданом. — Ты и так мертв.
Она протянула руку и коснулась его щеки, той, которая не была искалечена. Кожа Богдана была холодной, как будто бы наст ладонью трогаешь, шершавый и хрупкий.
Богдан прикрыл глаз, прильнул к ее руке, схватил за запястье — такие холодные, холодные пальцы, такая крепкая хватка, будто железным обручем руку сжало!
— Я не мертв, Кася, — прошептал он. — Но и не жив. Пойдем со мной, — он перехватил ее руку и дернул на себя. — Пойдем, пойдем! Поможешь мне отогреться!
Он потащил ее за собой, а Кася уперлась ногами, как могла, не двинулась с места.
— Пойдешь со мной! — прорычал Богдан и дернул ее сильнее.
Ласка исчезла из его голоса. Все человеческое, что еще оставалось, исчезло. Перед Касей стоял злой, голодный мертвец, руку ее сжимал крепко, скалил белые зубы. Не было в нем ни жалости, ни любви, только голод колючий смотрел на Касю из мертвого глаза.
— Не пойду! — крикнула Кася.
Она упала в снег, ударилась коленями о ледяной слой, руку вывернуло до хруста почти. Слезы текли из глаз и тут же замерзали, щеки жгло, нижняя губа треснула — брызнула кровь.
Богдан замер, как будто одумался, осознал что-то. Он поднял Касю за плечи, сжал так крепко, что даже если бы ноги подкосились — она не упала бы. Провел пальцем по губе, смахнул кровавую капельку — и поднес ее к своим губам.
— Тем и спасешь, — сказал он. — Любовью своей и кровью горячей…
Лицо его было близко-близко, мертвое лицо и страшное, и ладонь лежала у Каси на затылке — как тогда, летом, у ручья. Когда он был жив, а она беззаботна, и было тепло, и пахло летом, а не падалью, и птицы пели, а не ветер холодный свистел. Ох, как больно стало от этого!
Кася привстала на носочки и обняла Богдана — что сугроб, такой же ледяной и неподвижный.
— Касенька, — услышала она его голос.
Ярость исчезла, вернулась ласка. Внутри у Богдана что-то щелкнуло, заклокотало. Крепкие мертвые руки обхватили Касю, притянули ближе.
— Мертвое сердце не бьется, Кася, а твое скачет, что птичка малая.
Кася смотрела на избу Тонды, высматривала, не вернулся ли колдун, не мелькнет ли на крыльце белый кот-домовой, не придет ли помощь.
— Мертвая кровь не греет, Кася, а твоя горяча.
Святая Серафима, помоги мне, подумала Кася. Святой Христофор, защити меня. Святая Маржана, отведи беду.
Она прикусила лопнувшую губу, кровь брызнула в рот, солоно стало, больно. Эта боль не давала Касе потеряться в темноте.
— Не живой я, Кася, и не мертвец. Помоги мне, любимая, спаси меня.
Святой Петр, сбереги. Святая Анна, сил дай мне.
— Не хочу я так, Кася… Не могу так больше! Страшно одному в чужой земле спать…
И руки его сжались сильнее, у Каси ребра едва не треснули от этих объятий.
Святой Демьян…
— ДЕМЬЯН! — закричала она, заметив у крыльца кого-то маленького, черного.
Черного, страшного… Не страшнее, чем ходячий мертвец!
И раздался в воздухе низкий собачий лай, злобный рык, топот лап.
Из-за холмика, покрытого снегом, выскочил пес, большой, как теленок, весь черный — только глаза огнем горят и клыки блестят в темноте. Бросился к ним — и Богдан отскочил, оттолкнул Касю — та упала в снег.
— Ах, вот, как ты! Вот как ты со мной! — крикнул Богдан зло и сплюнул в снег — чем-то темным, гнилым, таким, что снег прожгло и дымилось зловонно.
Пес рычал, прижимался к земле, грозясь прыгнуть. Он оказался между Касей и мертвецом, заслонил Касю собой.