Страница 92 из 164
— Выбор всегда есть, — он погладил кота и тот лег ему на колени, только уши над столом торчали. — Ты учти, черти — они хитрые. Знаешь, как наставничек мой говорил, покойничек? — Тонда посмотрел прямо на Касю. Улыбка его стала кривой: одним углом губ улыбался, другой вниз поник, не то печально, не то хмуро. — Смерти не бойся, бойся черта. Он и с этого свету сживет, и на том покоя не даст.
— Демьян не такой, — буркнула Кася. — Мне его бабушка дала.
Как будто бы она сама не знала, что связалась с силой, от которой лучше подальше держаться!
— Демьян? — хмыкнул Тонда. — Имя есть — давно с людьми, значит. Может, правда, бабка твоя за тебя попросила и расплатилась тоже. Но все равно, Катаржина, будь осторожна. Такова их чертова природа — будут подталкивать к тому, чтобы ты попросила о том, чем замараешь себе душу навсегда. И тогда тебе ничто не поможет: ни я, ни молитва, ни монастырь. Даже если всю жизнь праведницей проживешь — после смерти заплатить придется высокую цену, если вообще расплатиться сможешь.
— А тебе-то откуда знать? — хмуро спросила Кася.
Она отложила недоеденный блин в сторону — кусок в горло не лез от таких разговоров.
— Мне-то? — Тонда приподнял бровь и смахнул с лица прядь светлых волос.
Сейчас, с открытыми ставнями и утренним светом, льющемся сквозь прозрачную слюду, Кася могла разглядеть, что волосы у него светло-русые, с нитями седины.
— Я-то, Катаржина, успел посмотреть, что волшба с людьми делает и что после них оставляет, — сказал Тонда почти зло. — И тебе расскажу, как вернусь.
— А чего не сейчас-то?
— А вдруг напугаю и ты сбежишь? — он посмотрел ей в глаза, а потом задрал голову и почесал шею у подбородка. — Заплутаешь в лесу, одни косточки и ленточка под елью останутся. Я ж себе не прощу такого.
Кася поджала губы и отвела взгляд.
Но успела заметить, что на шее у Тонды, у самой головы темнела борозда круглого шрама — не то ожог, не то грубый порез, опоясывающий шею, как след от веревки.
Откуда он взялся — Кася побоялась спросить.
***
Тонда закутался в свои шкуры и поднял мешок, уже пустой. У крыльца он взял посох, высокую гладкую палку причудливой формы. Обернулся, поправил шапку и улыбнулся Касе.
— Ну, Катаржина, не скучай, — сказал он. — И не бойся ничего. Вернусь — подумаем, как с твоей бедой быть.
И он ушел по тропке к лесу. Кася смотрела ему вслед, обхватив себя руками, подождала, пока колдун не скроется в лесу — и пошла назад в дом.
Домовой от нее спрятался, шуршал себе за печью. Кася легла на лавку, посмотрела в бревенчатый потолок. Было спокойно, будто на душе у Каси стояло тихое, румяное утро в снежной дымке, вот такое, как сегодня. Солнечный свет полз по стене россыпью ярких пятен, вилась в луче пыль, пахло тепло и пряно, дымно, травянисто, и казалось, что с плеч спал тяжелый груз. Она поняла, что осталась одна посреди снежного нигде, в чужом доме, окруженном лесом и водой, и предоставлена самой себе до самого вечера.
Кася полежала так немного, пока шуршание за печью не стало отдавать раздражением, и со стоном поднялась.
Что бы ни говорил Тонда, что ругать не будет, Касе хотелось сделать для него доброе дело. И до мельницы пройтись, посмотреть, что там? Не сидеть же на лавке и не лежать на полатях, жалея себя? Лучше работой занять и руки, и голову, чтобы не лезли мысли всякие, тяготившие сердце!
Она убрала со стола остатки завтрака, оделась потеплее и вышла наружу.
Ясный зимний день, морозный и солнечный, резал глаза после полумрака избы.
Чтобы дойти до мостков и мельницы, надо было расчистить тропинку от снега. Вот с этого Кася и начала — и запыхалась от работы, вся взмокла. Дома-то не привыкла к тяжелой работе.
Мостки уходили в воду недалеко, были прочными, из светлых новых досок. Кася встала на них и дошла до самого края, не забыв поклониться и шепнуть, мол, разреши, дядька озерной, к воде подойти. Не то, чтобы она верила — и так смущалась своему неверию, ведь видела уже и домового, и кикимор, и много кого еще! — но раз колдун сказал, что так надо, значит, надо.
Мельница стояла за спиной, высокая, темная, неживая будто бы. Деревянное колесо чуть поскрипывало, покачивалось безвольно. Потока воды, который заставлял бы его двигаться, не было, желоб забился льдом и снегом, сухими листьями и прочим сором. Только ветер, путаясь в лопастях, залетая в старую крышу, начинает тоскливо выть. Мельница была покинута — и давно, выпотрошена, оставлена, как прошлогоднее гнездо, и теперь умирала, врастая в берег.
Кася, конечно, не знала, что здесь случилось и почему в доме мельника теперь живет колдун, и спросить было не у кого. Может, умер мельник много зим назад, а Тонда просто занял его дом, чтобы не пустовал? Или у колдунов принято селиться на мельницах — о таком Кася тоже слышала, еще про бондарей и кузнецов, что все они колдуны. Или, может, Тонда сын того мельника, обучился колдовскому ремеслу — и вернулся в отчий дом, но сохранить мельницу не смог?
Ох, а откуда тот страшный шрам на шее?
От воды шел холод, пронизывающий и злой. Кася постояла на мостках, посмотрела, как мягко плещется в полынье черная вода, как блестит снег, послушала, как где-то там, под прочной ледяной коркой журчит поток, сильное течение реки, которая, замедляясь, разливалась в озеро.
Сердце пронзила тоска — вроде той, которая была, когда Кася смотрела на убегающую вдаль дорогу, или когда ей снилось, что она птица. Теперь Кася и правда была далеко от дома, от родного города, в чужих, незнакомых местах. И птицей тоже была — ночью, когда черт нес ее среди звезд и лунного света над замерзшим темным миром.
Кася хлюпнула носом, поняла, что из него течет — не потому что плакать хочется, нет, вовсе не потому! Просто холодно у воды стоять! Пора в дом — и что там Тонда просил? Половички вытряхнуть? Рубашки заштопать? Да что угодно!
Зимний день короток, а когда занял себя — еще короче. Время за делом летело быстро, Кася не заметила, как стало небо золотым, вечерним, как начали сгущаться сумерки и на западе вспыхнули алым облака.
Тонда все не приходил. И другой никто не приходил, одна была Кася — и в этом одиночестве было ей легко и спокойно.
Она вынесла на снег половики, залезла со светцем в подпол — вытащила из ящичка немного подгнившей репы и все, остальное в порядке было, колдун за припасами следил. Нашла штопку и отложила ее на поздний вечер. И стирку нашла, снова пришлось за водой до полыньи идти — вот Кася и пошла, взяв по ведру в каждую руку.
Полные не унесет, наберет, сколько сможет.