Страница 89 из 164
Кася дернула плечом, взяла протянутый ей нож, тяжелый, с костяной рукояткой, и нарезала хлеб. Хотелось обидеться, но не получалось, не до обид было.
А еще колдун улыбался, катая в пальцах хлебный мякиш. Улыбка эта была мальчишеская, светлая, но казалось, что прячется за ней что-то… нет, не дурное, просто колючее, как февральский ветер, полынно-горькое, тоскливое. Это что-то прежняя Кася не разглядела бы, а Кася-ведьма чуяла, как собака чует в воздухе разлитые запахи и читает их, что книгу.
— Садись, — велел колдун, когда Кася вытащила из печи горшок со щами и поставила его между ними на стол. — Как спалось?
— Хорошо, — отозвалась Кася.
Она смотрела на скатерть, в горшок, в котором плавало куриное крылышко и золотистые кружочки жира, на деревянную ложку, которую дал ей Тонда. На колдуна она осмеливалась смотреть только исподтишка, чуть-чуть, хотя рассмотреть его очень хотелось.
— Хорошо, что хорошо, — он схлебнул с ложки щи, зажмурился и невнятно промычал: — Как фкушно! Спасибо, Катаржина! Я, как видишь, один живу, некому меня баловать. Будем считать, за услугу ты сполна расплатилась.
— За какую услугу? — удивилась Кася.
Она чуть не поперхнулась.
— За проклятье, — сказал Тонда и шумно втянул кусок капусты.
Ел он жадно, то ли щи Касе правда удались, то ли проголодался, пока ходил по своим колдунским делам.
— За то проклятье, которое я с тебя ночью снял. Хорошее оно было, крепкое, но ничего. Вернулось хозяину. А попить есть что? — спросил он вдруг, и тут Кася не удержадась и посмотрела колдуну в глаза.
Глаза были светлые, блестящие, смотрели сейчас вопросительно — и в то же время Касе казалось, что ее испытывают.
— Да, есть, — она поднялась, стараясь не суетиться. — Я клюкву с травами сделала, вот.
Глиняный кувшин, горячий от варева в нем, встал на стол.
— С травами? — Тонда снял крышечку и осторожно принюхался. — Мои взяла?
— Твои. Те, которые на печи висят, мяту, иван-чай…
— А в травах ты, значит, разбираешься?
— У меня матушка знает, меня научила, — ответила Кася и налила в глиняный стакан взвара.
Тонда взял, принюхался еще раз — и только после этого выпил, точнее — осторожно глотнул и погонял во рту этот глоток. Кивнул, улыбнулся, будто не подозревал Касю ни в чем дурном, и добавил в стакан меда.
— Вот как… — пробормотал он. — Матушка научила. А матушка — кто? Ведьма?
— Нет! — ответила Кася. — Я не…
— Ведьма? Нет, ты как раз ведьма, Катаржина, — усмехнулся он. — Откуда дар получила?
— От бабушки…
— Сама просила?
— Нет, я…
— Не просила, значит? Отдала бы, если бы кто предложил? Дар-то?
Он смотрел на нее полунасмешливо-полупечально. И вроде легко говорил, вроде тянулись губы в подобие улыбки, а глаза были грустные.
Кася задумалась, надулась даже, заморгала.
— Ладно, — вздохнул Тонда и отвел взгляд. — Зря я так.
Он заерзал на лавке, вытянул ноги, чуть не задев Касю, которая сидела напротив, поправил растрепанные кудри пятерней. Ладони у него были небольшие, с ловкими, длинноватыми пальцами, запястья — тонкие, но жилистые. На мизинце одном Тонда носил скромный перстенек-печатку, Кася такие у отца и у других купцов видела.
— Хочешь в баню, Катаржина? — спросил вдруг Колдун.
— В баню? — не поняла она.
— Ну, да. Как там, в сказках, правильно? Пришел молодец в избу к старой ведьме, а та его напоила, накормила, в бане попарила и только потом начала разговоры вести. Вот я за ведьму буду, ты — за молодца. Заодно если прицепилась к тебе дрянь еще какая — в бане ее и смоешь. Пойдешь?
Кася растерянно кивнула.
Шутил колдун или нет — она не знала. Может, и правда, так положено: просителей в баню отправлять, чтобы смыли с себя грязь и пот дорожный, а с ним — все то дурное, что к ним прицепилось.
Колдун снова головой тряхнул, посмотрел на Касю из-за свесившихся на лицо прядей, как зверек из-за куста:
— Если думаешь, что обижу, — сказал он вкрадчиво, — то не обижу, слово даю. Негоже обижать тех, с кем кров и хлеб разделил.
Кася вспомнила Ждану. И Казимира тоже, Казимира, которого сама же Ждана прокляла, хотя хлеб делила с ним не раз.
— Боюсь, — честно сказала Кася. — Но ничего же не поделаешь, раз я тут оказалась.
— И правда, — сказал колдун. — Ничего не поделаешь. Пойдем, покажу тебе все, а как вымоешься — там и поговорим, зачем ты пришла. Не только ведь ради проклятия, прав я?
Прав, подумала Кася, глядя ему в глаза — умные, светлые, вроде повеселевшие — но веселье это было только для нее, для Каси, напускное. И под ним прятались темнота и тоска вроде тех, что поселились в самой Касе, недавно, когда снег только выпал, когда сначала Василинки не стало — а потом и остальная Касина жизнь раскололась, как глиняная миска, по которой ударили молотком.
***
К бане, стоящей за избой, вела узкая расчищенная от снега тропинка. На крыльце лежали дрова, а в тесных, двоим людям едва развернуться, сенях стояли ведра, кадки и даже маленькая бочка.
Тонда разжег огонь, принес два ведра воды и простыни, показал, где мыло, где гребень, где что. Еще Тонда оставил Касе склянку с чем-то темным, как густой травяной настой, и велел первым делом развести ее в черпаке с водой и ополоснуть этим волосы.
— Зачем? — спросила Кася.
— Чтоб еще какое проклятье не прилипло, — ответил колдун.
Касе показалось, что он смущался не меньше, чем она сама.
— Напугаешься чего — кричи, — сказал Тонда и ушел, буркнув себе под нос что-то вроде “хотя чего тут пугаться”.
Кася огляделась.
Темная банька была крошечной, как клетушка, в которой во дворе у Томаша хранили метлы и грабли, чтобы прибираться в садике. Ни парной здесь не было, ни большой печи: только маленькая лавка, выложенный камнями очаг в углу и светец для лучин. Под самым потолком в бревне было вырублено окошко, сейчас закрытое задвижкой, чтобы не проникал холод. На стенах висели веники, ковшики и мешочек с вещами Тонды — в него Кася не стала заглядывать.
Она стянула чужую рубаху, вылезла из портков и, стоя босиком на гладком, теплом полу, начала расплетать косу. От жаркого влажного воздуха кожа зачесалась, на ней выступила грязь и Кася порадовалась, что согласилась на баню.