Страница 90 из 164
Она сделала так, как ей велели: расчесала волосы гребнем, ополоснула их колдовской смесью, на всякий случай прошептала про себя молитву от сглаза, которой научилась от Ясны. А потом с наслаждением грелась и отмывалась, терла себя жесткой тряпицей с душистым травяным мылом, сидела на лавке, вдыхая тепло, чувствуя, как телу становится лучше и легче. И так долго просидела, что раздался стук в дверь.
— Иду я, иду! — крикнула Кася, надеясь, что ее услышат.
— Хорошо! — отозвался колдун так же громко. — А то я боялся, что тебя банник к себе утащил!
Кася фыркнула. Не было здесь банника — вообще никого такого не было, она бы почуяла. Она же ведьма.
Назад Кася шла, закутавшись в тулуп и обернув волосы в два платка. Ночь стояла ясная, холодная до искрящейся чистоты. Дышать ею после бани было сладко, будто холод этот вымораживал все то, что не взяли горячий пар и мыльная вода.
Под ногами поскрипывал примятый снег, над головой сияли полузнакомые звезды. Из трубы мельничьего дома поднимался в небо дым. Блестело льдом озерцо, чернела мельница и полынья рядом с ней. И было не страшно: Кася вспомнила, как прошлой ночью в лесу боялась, как впивался в спину злой чужой взгляд. Тут его не было. И Богдана-мертвеца не было — может, не нашел ее? Или колдовской дом окружен колдовской же защитой?
Кася поднялась по ступенькам и раскрыла дверь.
Тонда сидел за столом и при свете лучинки сосредоточенно вывязывал на спицах носок.
Светлая шерстяная нить тянулась к корзине с клубком, кот-домовой следил за ней, сидя рядом с хозяином на лавке, но трогать не смел.
В печи потрескивал огонь. Заслонка была чуть сдвинута.
Кася сняла с головы платок, подвинула скамеечку поближе к устью и рядом с живым огнем стала перебирать пряди, сушить их.
— Ну что, Катаржина, — сказал Тонда, не отрываясь от своей работы. — Расскажешь мне, как оказалась здесь?
— Черт принес, — честно ответила Кася.
Она не видела смысла врать тому, от кого ждет помощи.
— Черти они такие, — согласился Тонда. — Заносят, бывает, черт знает куда.
Кася усмехнулась.
— Я сама его попросила. А к тебе он принес, потому что ему то сказал господин Казимир Кирьяновский.
Мерный стук деревянных спиц друг от друга на мгновение стих.
— И как там дядька Казя? — со странной, горчащей усмешкой в голосе. — Живой?
— Не знаю, — ответила Кася. — Когда видела в последний раз — живой был. Меня ведьма прокляла за то, что сняла с него другое ее проклятие.
Тонда цокнул языком.
— Живучий он. Выкарабкается.
Прозвучало это едко, но по-доброму.
— Но я не за тем к тебе, — сказала Кася. — Не за тем, чтобы то проклятие снять.
Она посмотрела внутрь печи, туда, где сквозь узкую щелочку у края заслонки виднелись огненные всполохи, и вздохнула.
Лицо пылало то ли от жара, от ли от того, что у Каси было внутри: и страх, и ярость, и смущение, и чего там только не было, на сердце-то. С чего бы начать, чтобы объяснить все Тонде?
— Я не хотела быть ведьмой, — сказала Кася. — И с чертом не собиралась связываться. Но нажила себе врага — другую ведьму, потому что она хотела силу моей бабушки, а та случайно досталась мне. Я ж в ученицы к ней не пошла, потому что господин Казимир, — дядя Казя, надо же! Кася сглотнула. — Господин Казимир поймал меня на улице и рассказал, почему Ждана меня в ученицы зазывала. Чтобы вместо нее дурные дела делала и своей душой за то платила.
— А ты поверила? — спросил Тонда.
— Да, — выдохнула Кася. — И он был прав, как оказалось.
Про бабушкину сказочку, которую во сне услышала, она пока умолчала, спросит — тогда расскажет.
Спицы снова мерно бились друг о друга. Пламя трещало, шипело, кот-домовой ходил вдоль стены, подергивая хвостом, мышей чуял.
— Но хуже того то, — сказала Кася. — Что за мной мертвец ходит.
Ей показалось, что в избе стало вдруг тихо.
Даже пламя замерло.
— Мертвец? — переспросил Тонда.
— Да, — сказала Кася. — В начале зимы появился. Милый мой, — она горько усмехнулась тому, как едко звучали эти слова. — Дружок сердечный. Я ничего ему не обещала, — Кася повернулась к Тонде, который замер, забыв про свои спицы и недовязаный носок. — Ничего не обещала! И замуж за него не собиралась! Ну, любила, как дурочка, приятно было, что подарки дарит, но я не ду-у-умала…
— Тихо, тихо, — сказал колдун мягко и встал из-за стола.
— А он говорит, что он мне жених…
Она не хотела плакать, но слезы сами из глаз полились. Кася вытирала их рукавом чужой рубахи, всхлипывала и ничего сказать не могла, так сильно рыдание сдавило ей горло.
Тонда подошел, положил руки ей на плечи, встряхнул легонько.
— Ну-ка… — сказал, и когда она встала — прижал к себе, как старший брат, баюкая и успокаивая.
Ох, как порой Кася завидовала Агнеше, у которой были братья!
Маржанке тоже можно было поплакаться, да и Мила никогда не отталкивала, но брат — это другое дело, за ним как за стеной.
— Расскажи мне, Катаржина, все, — сказал Тонда, когда Кася успокоилась и снова села у огня.
Он ей даже принес взвар — тот, который она делала, только меда добавил.
— И про мертвеца расскажи, про ведьму, — сказал колдун, подвигая ближе перевернутое ведро, на которое сел, чтобы лучше Касю слышать. — И про Казимира Кирьяновского, как вас вообще судьба свела? И про черта тоже расскажи. О чем ты его попросила?
— Помочь попросила, — ответила Кася, хлюпнув носом. — Лучшим способом, которым можно.
Она отхлебнула взвар — вкусно. Вкуснее, чем было!
— И он тебя ко мне отнес?
— Да, — кивнула Кася.
И все ему рассказала.
II
Ночью Кася долго ворочалась на полатях, прислушивалась к дому, к дыханию Тонды, который спал внизу, под печью, к шуршанию в углах. Тело ее после бани и сытного ужина расслабилось, разуму будто бы тоже стало легче — стоило рассказать все без утайки кому-то, кто понял, кто не осудил ни за что: ни за черта, ни за смерть одного из ряженых, ни за этот побег в неизвестность.
— Надо подумать, Катаржина, — сказал Тонда, хмурясь. — Как беде твоей помочь. Бедам, — поправил он сам себя. — Хотя может статься, что не все то беда, что случилось. Посмотрим. Оставайся пока, — он кивнул на полати. — Поживи у меня. Если будешь каждый день пироги печь, будем считать, что за проклятие мы в расчете.
Он снова улыбался по-мальчишески светло, но тут уже Кася нахмурилась.
— С чего это ты такой добренький? — спросила она прямо.
Тонда улыбнулся шире.