Страница 88 из 164
Дом колдуна был чистым, но каким-то необжитым и от того казался таким же холодным, как этот оставленный на столе завтрак. Не было в нем домашнего уюта, если не считать пахучих трав над лежанкой и пестрого стеганого покрывала, под которым Кася проспала… сколько? Долго! Даже стыдно, дома за такой сон Ясна бы отчитала как лентяйку.
Кася подумала о доме и сердце ее сжалось от горечи. Как там они? Батюшка? Матушка? Сестрица? Что думают о ней — что сбежала? Или что пропала, сгинула невесть где? Не ищут ли?
Кот-домовой, словно почуяв, что гостья вот-вот расплачется, потерся о ногу. Кася вытерла слезы рукавом — чужая рубашка была велика, ворот то и дело съезжал на плечо, неприлично даже!
А где же сам колдун? Куда ушел? Когда вернется? И что ей, Касе, делать, пока она тут одна?
— Спасибо, запечный хозяин! — сказала Кася, отложив в сторону ложку. — За угощение и за то, что не гонишь.
Домовой где-то затихарился. Кася чувствовала его присутствие, но ни кота, ни старичка нигде не было видно, и глаза тоже из-за печи не сияли.
Чтобы не думать о родных, оставленных там, за темным лесом и звездной ночью, Кася решила заняться делом. Негоже на гостеприимство отвечать грязной посудой! Она переплела растрепавшуюся косу, засучила рукава и первым делом не без труда сняла печную заслонку.
Домовой по началу не помогал, но и мешать не пытался. Он посматривал за Касей, сверкал глазищами в темных сенях, куда она сунулась за дровами, шуршал чем-то из-за печи, ворчал тихонько. А потом, когда понял, что гостья ничего дурного не замыслила, сам подтолкнул ей под руку веник, а бадья со снегом, который Кася решила топить, потому что не знала, где взять воду, оказалась удивительно легкой.
Домовой же показал ей, где у колдуна подпол — просто грохнул вырезанной в полу крышкой, Кася аж подпрыгнула от испуга.
Внизу, в подполье было холодно и сыро. Кася осторожно посветила себе лучинкой, опасливо посмотрела внутрь — там было как у отца в амбаре за лавкой, сундучки да мешки. И никаких скелетов, никаких страхолюдин засушенных или замученных пленных девиц. Зато репа нашлась, квашеная капуста, запас клюквы с осени и куриная тушка в леднике.
Мука хранилась наверху, в ларе, было ее немного: пару раз пирогов напечь.
Колдун не бедствовал, но и богачом не был.
Домовой снова превратился в кота, забрался на печь и смотрел оттуда, как гостья кашеварит. Спрыгнул, когда Кася снова полезла наверх: посмотреть, что за травы, а заодно вытащить на улицу одеяла, пока солнце еще не погасло, выбить, проветрить. И с веником она прошлась по полу, вымела сор, принесла еще снега и поставила топиться поближе к печи.
— Хор-р-р-оша гостья, — проворчал домовой как-то одобрительно даже, когда Кася выскользнула в сени, а оттуда — на крыльцо.
Она услышала — не сомневалась даже, что должна была это услышать.
Ночь обещала быть ясной. Сумерки медленно густели, закат блестел сквозь темную громаду леса. Кася снова прислушалась, но кроме ветра да стука деревьев друг о друга не услышала ничего: ни кур, ни коров, ни лошадей. Ни людей, ни собак. Но это почему-то не казалось неправильным.
Хорошая была вокруг тишина, спокойная, не тревожная.
Кася замерла, постояла так. Вспомнила сказку об умной девушке, попавшей в домик медведицы: девушка услужила медвежьей ведьме, а та не съела ее, вознаградила. Вот и Кася так же: послужит колдуну, за добро отплатит. Проклятие Жданы он с нее снял, может, и с другим решит помочь.
Точно! Кася вспомнила, что ей дядька Казимир сказал: передать Тонде, чтобы тот долг свой вернул через помощь ей, Катаржине. Сказала ли она об этом ночью? Кася не знала. Память была путаной, полупустой, темной, как колдуновы сени.
Она собрала развешенные на крыльце одеяла и не без труда потащила их назад, в дом.
Теперь ткань пахла не пылью, а морозцем и совсем чуть-чуть — травами.
Избу освещали три лучинки на светце. В печи весело потрескивали дрова. В углублениии печуры стоял чугунный котелок, в нем грелась вода для взвара, в миске на столе лежала перетертая клюква. Кася заново перестелила лежанку, вытряхнула весь мусор, расправила одеяло, покопалась в травах — нашла мяту и иван-чай.
За этим своим шебуршанием она не заметила, что домовой затих и вообще что-то поменялось вдруг.
Бело-пестрый кот вылез из своего угла, сладко потянулся и сел, обвив хвостом лапы. Заскрипело, застучало в сенях, распахнулась дверь, дохнуло уличным холодом, дымом, сеном и шерстью, густым животным духом, как из хлева. Кася затихла, спряталась среди вязанок трав, даже дышать почти перестала.
Тот, кто вошел в избу, был закутан в шкуры и показался Касе зверем, вставшим на задние лапы, или лесной нечистью. Он бросил на пол мешок, потоптался на месте, сбивая с обуви остатки снега, и одну за другой стал эти шкуры снимать. Кася наблюдала за ним из своего укрытия.
Колдун скинул шкуры и осмотрелся, растерянно тряхнул бараньими своими вихрами, покачал головой.
— Вот так да! — сказал он громко, чтобы Кася слышала. — Посвоевольничала наша гостья, да, соседушка?
— Мяу! — ответил домовой.
Кася затаила дыхание.
Колдун подошел к столу, приподнял тряпицу, которой Кася прикрыла пироги, цокнул языком.
— Вот как… — пробормотал он. — Вон оно как… Я-то думал — без меня с голоду помрет, в деревню ходил за хлебом, за маслом и медом, а она ишь, сама подсуетилась. Вылезай, девица! Ужинать пора.
Голос у него был задорный такой, совсем молодой.
Кася поправила косу, запахнула покрепче ворот чужой рубахи и спустилась с печи.
Они с колдуном уставились друг на друга: он — уперев в бока ладони и задрав подбородок, она — исподлобья, закрывшись руками, как если бы мерзла.
— Кася же, да? — спросил колдун тише и мягче, чем говорил до.
— Катаржина.
— А я Тонда. Вот и славно, познакомились, да? — он улыбнулся и, развернувшись, подхватил с пола мешок. Положил его на лавку, развязал, достал каравай в расшитом полотенце, горшочки какие-то, корзинку — не все, что внутри было. — Раз взялась хозяйничать — разбирай.
И схватил пирожок с блюда.
Хлеб оказался свежим, еще теплым внутри, с восхитительной хрустящей корочкой, присыпанный тмином. В горшочках — золотистый мед, густая сметана и масло. В еще одном мешочке — вяленое мясо, оленина, подсказал колдун. Он уминал Касины пирожки один за другим, качал головой и нахваливал.
— Я думал, ты только плакать горазда и спать до обеда, а вон оно как! — шутливо сказал он.