Страница 87 из 164
Часть третья: Ведьма Глава первая: Колдун
На море на морияне сидит птица-веретеница,
Всяк ее боится,
Никто от нее не отвертится:
Ни царь, ни царица, ни красная девица.
Умер у одной женщины муж. Одну ее оставил на свете, детей не подарил. Дело было к зиме уже: холода на носу, голодное время. Похоронила она мужа, погоревала, делать нечего, надо как-то дальше жить. Ушла она к сестре мужа в дом, а та с характером: то подай, то принеси, ворчит, ругается на лишний рот, хотя сама звала. Тяжело вдове жилось, сердце горем сковало, черным, как могильная земля.
Росло это горе, спать не давало, цвет из волос выело, глаза слезами залило.
Наступила зима, замерзла река, оделся лес в белое. Морозы пошли трескучие, злые. Покойники в гробах инеем покрылись, птицы с неба падали мертвые. На улицу выйти страшно — слюна во рту застывает. В избе тоже холодно, не хватает печного тепла до утра, дрова горят быстро — надо за ними еще идти.
А кто пойдет?
Вдова сама вызвалась. Вышла утром, вокруг — белое-белое все, дымка над землей поднимается, солнце ее золотит. Лес весь в инее, снег лежит мягкий, как пух, искрится, смотреть больно.
Тихо кругом, только деревья поскрипывают, шелестят ветками, разговаривают.
Идет вдова и плачет: одна на свете осталась, никого у нее нет.
Говорит:
— Ох, ты горе мое горючее, как полынь горькое, одно ты у меня осталось! Понесу тебя, как ребеночка, у самого сердца, буду тебе песни петь, буду баюкать, авось вырастешь — и съешь меня.
А горе у нее внутри лежит — и холодно вдове не от мороза, а от того, как она несчастна.
Набрала она хвороста вязанку, устала. Села на поваленное дерево, достала из кармана сверток с хлебом, а тот замерз насквозь. Сидит вдова тихо, как мертвая, только пар изо рта идет и слезы льются, застывают на холоде.
Солнце по небу катится, день зимний недолог — вот и сумерки скоро.
А в сумерках по лесу идет мороз-хозяин молодой. Кудри у него белые, кафтан серебряный, богатств немеряно, сам красивый и злой. Стукнет посохом по дереву — то от корней до кроны промерзнет, со всеми птицами в гнездах, белками в дуплах, зверьками в корнях. Встретит лисицу — подует и умрет лиса, шубка инеем покроется, а морозу весело так, хорошо ему.
Видит он — сидит на поляне женщина, молодая еще, шапку поправил и говорит:
— Вот те на! Человечица в моем лесу! Сидит, не улыбается, не здоровается с хозяином.
Вдова посмотрела на него, улыбнулась слабо:
— Здравствуй, молодец, здравствуй.
Мороз ближе подходит, посохом по снегу водит, спрашивает:
— И тепло ли тебе, молодица, в зимнем лесу сидеть? Без огонька, без уголечка, без друга милого?
— Холодно, — говорит вдова. — Очень холодно мне, сил нет.
Мороз фыркает, нос точеный задирает, губы кривит.
— Ах, вот как! А так, молодица, теплее стало?
Спрашивает — а сам на нее дует, у вдовы ресницы в инее, нос покраснел, на губах — ледяная корка.
— Холодно, — шепчет вдова. — Ты не знаешь, как холодно мне, незнакомец.
Мороз ближе подходит, ладонь свою в парчовой рукавице на голову ей кладет:
— А так, — спрашивает, — так тебе теплее, молодица?
Знает мороз: кого коснется он — тот в ледяную глыбу превратится, кровь застынет, сердце остановится.
Вдова на него смотрит, в глазах у нее горе плещется, черное, горькое, как полынь, жгучее, как крапива. Чует вдова, что смерть ей пришла, что холод снаружи с холодом внутри сравнялся, улыбается и говорит:
— А теперь мне тепло.
I
Ночью, когда колдун втащил ее, полузамерзшую, в избу и усадил у пышущей жаром печи, Кася его не разглядела как следует. Темно было и не до того, чтобы пялиться что на жилище, что на его хозяина, запомнила только, что колдун молод, не сильно старше Кутжи, жилист и не слишком высок, что волосы у него светлые и курчавые, как баранья шерсть, а борода — пегая.
А потом Кася и вовсе заснула — успела только в закутке переодеться в чужие портки и рубаху, потому что ее платье напиталось снегом и промокло насквозь. Потом она забралась на печь, на хозяйскую лежанку, и свернулась там под одеялами. Пахло травами, они висели сверху, сушились — поднимешься и макушкой заденешь пучки, было тепло и совсем не страшно. Или все равно уже, отбоялась Кася, пока по лесу шла, пока на крыльце думала, как лучше было бы умереть.
Отбоялась — и потому заснула быстро, положив под голову собственную руку.
Даже не поняла, не уследила, когда Жданино проклятье отпустило ее.
А наутро Кася проснулась в избе одна и не сразу вспомнила, что случилось с ней и где она оказалась.
Было тихо и пусто. Из-под ставен проникал в дом свет ясного, набравшего уже силы дня. Печь не остыла, но Кася не слышала потрескивания огня, только чувствовала накопленное за ночь тепло, поселившееся в камне.
Она прислушалась: снаружи, с незнакомого двора, не раздавалось ни куриное квохтанье, ни собачий лай, ни позвякивание цепи, ни конское ржание, ни стук топора. Тишина стояла густая, как кисель, и в ней кто-то ворчал едва слышным шепотом, как мышь скреблась, не громче.
Кася поняла, кто это, слезла с печки, поежившись, когда по открытым лодыжкам прошелся сквознячок, и, вздохнув для храбрости, поклонилась.
— Здравствуй, дедушка домовой! — сказала она звонко. — Не сердись, я с добром пришла! Чем сумею — помогу, только скажи!
Ворчание стихло. Светящиеся глаза мигнули на Касю из-за печной занавески, исчезли в тени, а потом вдоль стены затопало, зашелестело — и встал у стола старичок, невысокий, не выше бабушкиной кикиморки. Был он крепко сбит, носил серую с красным валяную шапочку, из-под которой торчали седые волосы, и накидочку, состряпанную из старой, но крепкой и чистой тряпицы.
Кася снова поклонилась и не осмелилась поднять голову. Взгляд нечисти жег. Касе казалось, что запечный господин видит ее насквозь, всю, со всеми помыслами, со всем, что скрыто в сердце.
— Добро-о-о… — прошелестел домовой — и взгляд его перестал быть жгучим.
Кася поняла, что можно разогнуться.
Белый, с пестрыми пятнами кот выгнулся, потерся спиной о ножку стола, запрыгнул на лавку и выжидающе посмотрел на Касю. Приглашал к трапезе — вон, стоят на столе, прикрытые от холода плотной тканью, горшочки со снедью.
— Спасибо! — выдохнула Кася, которой и правда очень хотелось есть.
Она жадно набросилась на остывшую уже кашу, на подсохший, почти зачерствеший хлеб, на холодный травяной взвар, и пока ела — осматривалась.