Страница 86 из 164
— А я попытаюсь спасти господина Кирьяновского от сорочьей ведьмы, — ответил Демьян.
— Из человеколюбия? — спросила Кася едко.
— Из него самого, — ответил он. — Бывай, Кася, вернусь за тобой так скоро, как смогу.
Он превратился в черного, страшного и исчез, нырнул в какую-то тень, а Кася, поежившись от холода и накатившего снова страха, побрела к домику мельника.
Крыльцо было чисто выметенным, не скрипело даже. И дорожка к нему шла притоптанная, убранная. Кася поднялась по ступенькам, заколотила в дверь, окликнула хозяина:
— Есть ли кто дома?
Ответа не было — и она попыталась войти, но дверь была заперта и не поддавалась, а, может, у Каси уже не было сил, чтобы ее сдвинуть.
Кася заколотила еще, спустилась — ударила в ставни, снова крикнула — домик молчал, только дымом пахло, едой. Кто-то был там, прятался и то ли не желал, то ли не мог открыть ей.
Кася села на крыльцо, обхватив руками колени, и поняла, что никуда больше не сдвинется. Усталость, тяжелая, как мельничный жернов, навалилась на нее, сжала в медвежьих объятиях. Кася могла бы заснуть прямо здесь, на крыльце, если бы могла спать, но проклятие мешало ей, выдергивало из сна, стоило ей хоть чуть-чуть в него погрузиться.
А еще было холодно. Месяц скрылся, ночь сделалась беспросветно черной, рядом с водой мороз стал промозглым, еще более злым, чем в лесу или — Кася вздохнула — в небе, когда они с Демьяном летели сюда. Кася дрожала, плакать уже не могла — только стучала зубами от холода и обнимала себя, пытаясь как-то согреться.
Когда она подумала, что проще было бы умереть — от сорочьих ли когтей, в объятиях Богдана или там, в лесу, рядом с останками лося — раздались шаги, глухо ударилось дерево о дерево и дверь, наконец, открылась.