Страница 80 из 164
Ах, свой! Кася выдохнула и коротко рассмеялась.
— Впусти Ждану, — велела она. — Но пригляди за ней. Вреда не делай, но ей самой вредничать не давай.
Кикимора захихикала и нырнула куда-то в угол, спряталась, исчезла.
Над головой ухнуло, заходило что-то там, над потолком, будто бегал кто-то юркий, громкий, топотливый. Кася вышла и прикрыла дверь бабушкиной спальни.
Она не стала прятаться от Жданы, все равно дел столько, что не до болтовни. Просто следила краем глаза, что ведьма-сваха делает, с кем говорит, не смеется ли, сверкая белыми зубами, не высматривает ли что-то, не пытается ли к рукам прибрать.
— Каська! — ворчливо позвала ее Ясна. — Ты куда пропала? Чего тут вертишься?
Кася бросила на служанку обиженный взгляд, и та смягчилась тут же.
— Ох, деточка, — Ясна потянулась обнять Касю. — Ну, поплачь, если надо, грех не плакать.
Когда гроб с телом Богуславы выносили из дома, старушки затянули печальную песню и с этой песней пошли за ним. Кася осталась на крыльце, задержалась зачем-то, то ли Желна окликнула ее, то ли помогала кому из гостей спуститься со скользких от выпавшего снега ступеней — его успели притоптать, но ни у кого не нашлось времени сбить снег с досок. Тут-то Ждана ее и поймала.
— Здравствуй, Катаржина, — сказала она, не улыбаясь.
Бус на ее шее было мало, меньше, чем обычно, и вместо красной рогатой кички на голову был наброшен скромный платок. Потому-то Кася ее и не сразу признала тогда, из окна.
— Здравствуй, тетка Ждана, — ответила Кася.
— Что же не приходишь ко мне? Я все жду-жду, а ты хоть бы весточку прислала!
Упрек звучал беззлобно, будто не ведьмовством заниматься Ждана звала, а обещала Касе лишнюю корзину яблок или молока кувшин, за которым Кася заходила каждую неделю.
— Не до того мне, Жданушка, — печально ответила Кася и подумала, что ложь ее легко отличить от правды, голос не так звучит, как должен.
— Ну, да, — губы Жданы растянулись в змеиной улыбке. — Не до того тебе, раз в семье такое горе. Как женишок твой? Не приходил?
Кася покачала головой:
— Н-нет…
Улыбка Жданы стала шире, зубы блеснули жемчугом.
— Так жди, придет скоро, или весточку с кем передаст. Хороший он парень, Кася, настойчивый. Такой от своего не отступится.
Кася не знала, что ответить, а Ждана наклонилась к ее уху и прошептала:
— А за то, что проклятье мое с Казимирушки сняла, я у тебя тоже кое-что заберу, Кася. Захочешь вернуть — кликни сорок и приходи в тот день к зимовищу на закате, договоримся!
У Каси сердце похолодело.
— Я не… — хотела она ответить, но ее окликнули из дома.
А когда она развернулась, Жданы рядом уже не было, только на воротах сидели две сороки и переругивались, покачивая хвостами.
***
Той ночью Кася не смогла заснуть, все лежала да ворочалась в темноте, о Богдане думала. Боялась, что закроет глаза, позволит сну под веки проникнуть, и тут же явится несостоявшийся жених, спросит:
— Пойдешь со мной, Катаржина, душа моя?
И улыбнется жемчужно, а потом сквозь лицо его проступит череп, слезет кожа, как воск стечет, и останется только белая голая кость, чернота глазниц и зубы, страшные зубы мертвеца. Они почему-то представлялись Касе целыми, прочными и белыми, как жемчуг.
Касе было жарко, душно, тяжело. На правом боку лежит — и кажется ей, что из темноты комнаты кто-то на нее смотрит. На левый повернется — тут же сердце колотится бешено, на спину ляжет — и дышать тяжело, будто сел кто на грудь и давит, давит!
Что же Ждана забрала у нее? Чего лишила? Или не лишила, но лишит — завтра, через неделю? Отберет красоту и здоровье? Или кого из близких сгубит?
Кася перевернулась на левый бок, прислушалась к дыханию Милы: сестра спала глубоко и спокойно, свернувшись под одеялом, только макушка торчала.
В доме у Томаша домашней нечисти было меньше, чем у Богуславы, а сейчас и она затихла, то ли попряталась, то ли заснула. По чердаку никто не ходил, не ухал, не скреблась мелочь за стенами. Кася подумала о том, что теперь станет с бабушкиным домом, кто там будет жить — пока Желна присмотрит, а потом кто?
Ночь текла, вязкая, как деготь, черная, как деготь, тяжелая, как земля на груди того, кто спит в гробу. Кася слышала, как повернулась на бог, пробормотала что-то и снова затихла Мила, как залаяли на улице собаки, как выл ветер, ударял в стены и ставни. От ветра этого внутри поднималась дрожь, тревожное чувство неправильности.
Кася не выдержала. Она встала, оделась, спрятала волосы под теплым платком. Спустилась вниз и у сеней влезла в валенки — в те, которые надевала Ясна, когда торопилась выскочить во двор, набросила на плечи старый тулупчик из сеней и вышла в ночь.
Мело страшно, густо и была вокруг беспроглядная белесая темнота, как в тот вечер накануне пожара. Снег летел в лицо, забивался в ноздри, резал щеки острыми краями льдинок. Кася пошатнулась, такой ветер сильный был, вцепилась в дверную ручку, боясь отпустить ее — вдруг потеряется в снежной буре, отойдя на шаг от крыльца?
Отчего-то вспомнилась сказка о черте, укравшем с неба месяц, а за ней вспомнился Демьян. Не оттого ли, что он с друзьями в карты играть сел, метель началась? Может, проиграл им что и теперь злится, бесится, заставляет буйные ветра носиться по миру, заметать город колючим снегом?
Сквозь вой ветра, сквозь шепот и шелест снега доносился тоскливый собачий вой — и все. Кася вслушивалась в ночные звуки, всматривалась в мглу, пытаясь понять, не стоит ли там, за ней, за заборами и воротами, за снежной стеной мертвец, пришедший за ней, за Касей, за своей невестой. Но пусть перед глазами были только темнота и мельтешение снежинок, Кася чуяла новым для себя чувством, что нет здесь Богдана, не в нем дело.
Постояла она, пока не заледенела, а потом пошла в дом, оставляя в сенях и у порожка клочья снега, мутные пятна талой воды.
***
— Кася, ты не заболела?
Кася вздрогнула и подняла на матушку взгляд.
День после ночной бури был ясным, нежным, тихим, с прозрачными от мороза высокими небесами, голубыми, безоблачными. Солнце проникало в горницу сквозь слюдяные окошки, лежало пятнами на полу и стенах. Уже румянилось, предвещая скорый зимний закат, но было ярким, как новый, блестящий медный поднос или зеркало. Свет резал Касе глаза, после бессонной ночи казалось, что под веки насыпали песка.