Страница 79 из 164
Стала Еся невесткой купеческой, а потом и женой купца, когда Борис дело отцовское в свои руки взял. Хорошо ей жилось, сытно, но торговля свое требовала: ум, хваткость, а где и хитрость проявить. Вертелась Еся, как могла, а черт служил ей верно: ходил то конюхом, то управляющим, то просто Борисовым помощником в разных делах, не всегда хороших, и за то нехорошее плату брал побольше, чем яблочко наливное или кусок рыбного пирога. Истончилась Есина душа по кусочку, по осколочку, очерствело сердце. Пролегла меж темных бровей хмурая морщинка, изогнулись губы злой усмешкой, стал взгляд ледяным. И муж любимый уже не люб, как прежде, и не милы ни весна, ни цветущие луга, ни щедрая осень. Без души-то человек становится пуст, как сухой пень, и на все ему, как пню, что есть оно — что нету — все равно.
Но одна радость все же осталась у Еси — сын ее, первенец, Петрунко. Нет, детей у них с купцом родилось много, кто до года не дожил, кто вырос, но только с первым так было, что улыбнется он — и у Еси будто душа на место возвращается. Заплачет, загрустит — и Есе самой плакать хочется, что угодно сделает, лишь бы Петрунко счастлив был. Как же любит она его, как лелеет!
Может, и правда в сыне первом, рожденном, пока Есю колдовство не подпортило, часть души ее и осталась, недоступная черту.
Вырос Петрунко, пришла пора — полюбил девицу, ему под стать — из хорошей семьи, красавицу, с добрым нравом. Купец долго не думал, сватов заслал, сговорились быстро, стали к свадьбе готовиться.
Все тому рады, лишь у Еси сердце не на месте. У Еси — перед глазами черная пелена. Пришла чужая, уволокла сына любимого, вцепилась в него когтями черными, жизнь из него тянет — вот что Есе кажется.
Что ни делала молодая невеста — все было не так. Улыбнется — значит, заискивает, помогать тянется — выслуживается, из дому выходит — не к полюбовнику ли пошла? Изводит ревность Есю, застит глаза ложью, и надумала Еся невестку свою тоже извести.
Вот отправился Петрунко с отцом на большой торг, а Еся черта к себе кликнула:
— Сделай, — говорит, — так, чтобы прибрала смерть эту девку!
Вот так она зла была, так сильно ревновала.
Черт не стал кланяться, не помчался исполнять волю своей господицы тот же час. Посмотрел он на Есю и говорит:
— Приберет ее смерть — Петрунко расстроится, сердце сыну любимому разобьешь. Хочешь такого?
Подумала Еся: а ведь правда! Может, и плоха девка, но сыночку по сердцу, любит он ее. Умрет — загрустит Петрунко.
— Тогда, — говорит Еся, — сделай так, чтобы разлюбил он ее. А потом — убей девку.
И снова черт не помчался приказ выполнять.
— Эту разлюбит, так другая придет. Ее тоже извести вздумаешь?
Грозно посмотрела на него Еся.
— Ты, — говорит, — учить меня вздумал, чертушко, перечить мне решил?
— Я, — отвечает черт, — за столько лет прикипел к тебе, души твоей отведал — вкусная душа, немного от нее осталось. Хочу кусочек этот сберечь подольше. Где я еще душу такую найду?
— Тогда, — говорит Еся, — научи меня, как любовь от человека самой отвадить, чтобы никому она не досталась!
Посмотрел на нее черт и показалось Есе, что смотрит он грустно-грустно. Вздохнул и принес ей птицу-зяблика и тонкую, длинную иглу.
Взяла Еся птицу, проткнула ей сердце иглой — и не стало с той поры в сердце Петрункином любви, вся вытекла, как кровь из птичьего сердечка. Сделался он жесток и зол, отца свел в могилу, женился — и жену до могилы довел. Только матушка с ним жила, любила его таким вот, злым — всем остатком души своей любила, а когда умерла она — съел черт тот остаток и плакал долго от горечи.
I
Земля промерзла так крепко, что копать могилу никто не брался. Тело Богуславы решено было отнести в божедомку, положить гроб на лавку и оставить до весны.
Проститься с ней пришло много людей. С самого утра и до позднего вечера текла толпа в дом Богуславы: старики и старухи охали и качали головами, женщины помладше плакали, бегали детишки, которых с собой взяли, мужчины снимали шапки. Большую жизнь прожила Богуслава, много кто ее помнил.
У Каси голова шла кругом. Вместе с Ясной и Желной она готовила поминальное угощение — впервые в жизни. Вместе с Милой помогала старушкам подняться по ступеням, встречала гостей, говорила с ними. Убирала со стола, мыла в едва теплой воде миски, вытирала слезы со щек, дышала запахом ладана, пропитавшим дом насквозь.
Кикиморка выглянула из-за печи, поманила Касю:
— Нам, нам оставь угощения!
Кася кивнула и когда никто не видел сунула за шторку у печки целое блюдо блинов.
Потом был священник, не отец Федор, а незнакомый совершенно старик Илия, приехавший в город из-за сгоревшего храма. Кася спряталась в чуланчике, одну стену которого жарко прогревала растопленная печь, поплакала тихонько и затаилась.
Сверху, с чердака, из-за стен, будто бы между ними, внутри брусьев, отовсюду Касе слышался тоненький, едва заметный плач. Это домашняя нечисть прощалась с бывшей хозяйкой.
Кикиморка, появившаяся из ниоткуда, дернула Касю за рукав.
— Пойдем, покажу что. Пойдем, пойдем! — поманила она и завлекла Касю в Богуславину спаленку.
— Окошечко приоткрой, посмотри! Только тихо, чтоб не заметила!
Кася отодвинула внутреннюю ставню, выглянула сквозь слюдяное окно наружу, в снежный, смазанный непогодой день.
— Видишь, видишь? — засуетилась кикиморка, подпрыгивая у Касиных ног.
— Что? — не поняла Кася.
— Та, другая пришла! Войти не может!
И правда: снаружи, по улице ходила женщина. Кася не сразу понял, кто это — слюда размывала мир снаружи, а потом присмотрелась, а, может, ее новая сила позволила разглядеть: Ждана там толклась, тыкалась, будто не пускало ее что за воротца.
— Пустить? Али не надо? — спросила кикимора.
— А что? — Кася закрыла ставню и развернулась, по-хозяйски расправив плечи. — Не нравится она тебе?
Кикиморка сжалась, заерзала, замельтешила, засучила маленькими ручками, похожими на куриные высохшие лапки, потерла друг о друга ладошки, отвела взгляд, будто провинилась в чем.
— Отвечай! — приказала Кася.
Кикимора запричитала. Это не походило на человеческую речь, скорее уж на животный вой, злой, обиженный, на птичий рассерженный клекот. Кася едва различала редкие знакомые слова:
— Сор-рочьи повадки! Вор-ровские! Хитра другая, хочет хозяюшку загубить! Не пущу!
— Так черта же пустила! — резко ответила Кася.
— Свой, свой Демьянушка! — кикимора перестала верещать, на личике ее расплылась улыбка — ух и страшная она была!