Страница 78 из 164
Глава четвертая: Сорока
Есю прокляла ведьма.
Дело было поздней осенью, когда ложится снег на пустые поля, как саван, и облака ходили низкие-низкие, темные-темные. Хмарь кругом, блеснет солнце — и скроется.
Взяла ведьма иглу, воткнула в сердце маленькой птичке — и кольнуло сердечко у Еси, стало ей так тоскливо, что жить расхотелось. Вчера еще хохотала с подружками, пока сидели в женской избе, вечеряли, а тут проснулась — и как темнотой все подернуто, будто на душу копоть налипла и стала душа нечиста и от того стало тошно.
Лежит Еся на лавке, положив под голову руку, и ничего ей не хочется: ни есть, ни пить, ни гулять, ни с подружками песни петь. Встанет, поможет матушке чего, но руки Есеньки стали слабые — ухват с горшком не держат, а пальцы, ловкие прежде, разучились иглу держать и веретено тоже. Была Еська не красавица, но и не дурна собой, смешлива, с по-лисьи хитрыми глазами и легким нравом, а стала — тень себя прежней, не человек — остов человека. Под глазами круги легли серые, нос заострился, как клюв, руки иссохли, коса, гордость девичья, клоками полезла.
Плачет матушка, хмурится батюшка, братья-сестры сидят притихшие, идут по улицам шепотки, мол, испортили девку.
И тянет Есю то к реке, в темные воды нырнуть, то в голую, серую осиновую рощицу — покрепче себе сучок выбрать.
Длиннее становились ночи — крепла в Есе тоска, сидела в ней, как червь в яблоке, изнутри ее поедом ела. И вот когда стало совсем невыносимо, когда не осталось у Еси слез, дождалась она, пока уснут все в доме, и вышла наружу.
Ночь была безлунная, холодная. Потрескивал под ногами хрупкий ледок, белело на земле тонкое снежное покрывало, все в черных прогалинах, колкие звезды в голых ветвях путались, звенели, хихикали, и выла где-то вдалеке собака.
Шла Еся к озерцу лесному, знала — до весны не пойдет никто туда, значит, там ее искать не будут. Не хотела она, чтобы нашли.
И тут чует — рядом идет кто-то, тихий, как зверь. Застыла Еся — и тот тоже застыл, пошла дальше — и тот пошел, побежала — и он побежал. Встала Еся, обернулась, вздернула подбородок гордо — у самой сердце трепещет, ноги подкашиваются — и говорит:
— Покажись!
Вышел из темноты кто-то черный и страшный, такой, от которого звезды отворачиваются, гаснут.
— Ты кто таков, раз за мной идешь? — спросила Еся, а он ответил:
— Я путник простой, но любопытный: вижу — идет в ночи девица, дай, думаю, за ней пойду.
Еся понимала, что он врет: от простых путников звезды на небе дрожать не начинают. Но Еся была смелая была, а еще ей все равно уже стало, кого встретит: лиходея ли, колдуна, доброго парня или самого черта.
— А я, путник, топиться иду, — сказала она. — К озеру лесному.
— Что-то ты, дева, далеко пошла, — усмехнулся путник. — Поближе лужи не нашлось?
Подошел он ближе и чует Еся — зверем от него тянет, жаром огненным. Не человек перед ней, а другой кто-то, может — добрый, а может и нет.
Вздохнула Еся, проглотила холодный воздух и выложила ему все, что было: про тоску свою, про нежизнь серую, про копоть, на душу налипшую. Черный и страшный послушал ее и рассмеялся:
— Ах, вот оно что! Тебя, дева, колдовка прокляла: радость из тебя вынула, сердце тоской черной наполнила.
— А ты, что ли, в колдовстве понимаешь?
— А я, что ли, понимаю!
— Так помоги мне! — взмолилась Еся, и жить ей вдруг так захотелось — страшно, сильно, сильнее, чем до того хотелось умереть.
Замерли они друг напротив друга, стоит Еся — высохшая, усталая, стоит перед ней черный и страшный, рога у него высокие, задевает ими небо — и звезды сыпятся. Поняла Еся, кто перед ней, да поздно уже было.
— А по рукам! — сказал черт — а это был именно черт, и шел он за Есей не просто так, а потому что грех она задумала, значит — душа ее чертям бы досталась. — Послужу тебе, пока не помрешь, похожу под небом синим, среди людей поживу. Только учти, дева: по службе и плата будет. За одно крошек со стола хватит, за другое — слез горьких не оберешься, а за жизнь, любовь и смерть от души твоей кусок отломлю и съем его. А коли всю душу съем — так ты наша станешь.
— Хорошо! — говорит Еся. — Только от ведьмы спаси меня.
— Это легко, — ответил черт, рассмеялся и исчез.
Еся моргнула — и вот лежит на печи в родительском доме, и тепло ей, и мягко, но болит что-то внутри, колет печалью. Поняла Еся, что то черт от ее души откусил немного, взял плату за жизнь, и так ей это не понравилось, что пообещала она ни о жизни, ни о смерти, ни о любви у черта не просить никогда.
Стал черт при Есе жить, то черным котом прикинется, то цыганенком, то псом кудлатым бежит за ней, рычит на чужаков, своим — хвостом машет. Еся ему задания дает, простенькие: поле помочь вспахать, кур накормить, нити распутать, за маленьким братом присмотреть, чтобы не обидел кто, пока тот на крыльце сидит. Кормит его, псу — репьи из хвоста вытаскивает, коту уши чешет, цыганенку сладости на рынке покупает, а тот и рад служить.
Но вот пришло время — и екнуло у Еси сердечко. Понравился ей парень один, купеческий сынок, статный, ладный, умный и добрый. Девки за ним толпой ходили, одна другой краше, а он их словно не видел — все о делах своих думал, отцу помогал.
А Есенька так влюбилась, что сил терпеть не было! В душу так ей Борис этот запал, что и во снах снился, и на улицах виделся в каждом похожем встречном парне. Сохла девка, как проклятая, но не в колдовстве дело было.
Черт тут как тут. Летит вслед за Есей птичкой-воробьем и чирикает, только одна Еся его и слышит:
— Что, чик-чирик, парень нравится?
— Нравится, чертушко.
— Пошла бы за него?
— Пошла бы, так он не звал.
— А хочешь — полюбит тебя и позовет?
Побледнела Еся, посмотрела на черта-воробья, вздохнула тяжело — и через два дня, как увидела, что Борис другой девице на гулянье улыбнулся, согласилась. Так и так сердце болит, решила она, пусть лучше болит с выгодой.
Дзынькнуло, кольнуло, потянуло хрустальной болью — и еще кусок души черт у Еси откусил, а через неделю Борис уже ей улыбался, не другим, а через три месяца, как пора урожайная закончилась, сыграли добрую свадьбу.