Страница 81 из 164
Она так и не заснула — ни ночью, ни под утро. Когда дом заворочался, просыпаясь, когда с долгим зевком вылезла из-под одеяла Мила, Кася уже вплетала в косу алую ленточку. Голова была легкой-легкой, а тело — напротив, отяжелевшим, как после болезни. И все утро, пока готовили еду, пока помогала Ясне с домашними делами, пока шла на службу и стояла в тесном, чужом храме, пока здоровалась со знакомыми, пока то, и пока се — ох, ломало Касю. Казалось ей, что плывет она сквозь толщу воды, что воздух тяжел и вязок. То холодом колотить начинало, то становилось жарко, душно, на шее и загривке выступал пот, лицо казалось жирным, будто блином обтерлась.
И есть не хотелось. В обед что-то поклевала — аж тошно стало, тяжело в животе.
Когда Софья попросила помочь ей разобрать нити и бусины для рукоделия, посидеть рядом, поговорить, Кася не отказала. Но пальцы с трудом ее слушались, а перед глазами все плыло — и цвета, и предметы. Касе казалось, что сейчас она ляжет на стол, прямо на россыпь шелковых клубочков и мотков, и заснет.
— Ты не заболела? — повторила Софья с тревогой в голосе.
— Нет, матушка, — ответила Кася. — Просто спала плохо.
Вовсе не спала!
Софья покачала головой.
— Так иди, ложись! — сказала она ласково и подошла к дочери, наклонилась, поцеловала Касю в лоб. — Холодная такая…
— Но как же?... — Кася хотела спросить, а как же ужин, как же ниточки, как же домашние дела, которых было немало, как же вечерняя служба? Нельзя ее пропустить — не сегодня, не когда бабушкина душа по миру бродит, прощается!
Но Софья строго посмотрела на Касю и покачала головой:
— Всем тяжело, Касенька, всем сейчас нелегко, — она обняла дочь, прижала ее голову к своему животу — Кася слышала, как под ухом бьется материнское сердце. — Бывает, что от горя не спится, лежишь и ворочаешься всю ночь, мысли темные думаешь. Иди, поспи немного. А к службе я тебя разбужу.
Касю отправили в спальню, Ясна принесла ей чашку горьковатого травяного отвара, но даже после него сон не пришел. Кася просто лежала, глядя, как ползет по половицам солнечный луч из-за ставен, как медленно наливается он кроваво-красным закатным огнем. Мысли в голове носились бешено, как галдящая стая птиц, как снежинки в ночной метели. Кася перескакивала с одной на другую, ворочалась — и не засыпала. Не могла. Тело — хотело, Кася — хотела, но даже закрыв глаза она не проваливалась в мягкую, уютную темноту, не начинала грезить, нет, просто лежала с закрытыми глазами и чувствовала тяжесть одеяла, запах дыма и пирогов, которые пекли Ясна с Милой сегодня, слышала голоса с улицы и шепотки домашних — и людей, и нечисти.
Вот шмыгнул сторожок вдоль стенки, вот выглянула из-за лоскутной занавеске кикиморка — тоже в рогатой кичке, как бабушкина, но поменьше. Посмотрела на Касю, потянулась к ней своим колдовским теплом, и бешеные мысли вдруг притихли. Стало в голове чисто-чисто, свежо-свежо.
Тогда-то она и поняла, что забрала у нее Ждана.
Сон.
Ждана забрала у Каси сон.
А если человек спать не будет — он умрет.
Кикиморка поймала Касин взгляд, по-кошачьи сощурилась и исчезла.
Кася подскочила с постели, оделась так быстро, как могла, вылетела из дома, на ходу засовывая руки в рукава и повязывая платочек — схватила тот самый, красный. Не потому что любимый и нарядный, а потому что под руку попался.
Вроде Мила заметила ее, вроде удивленно окликнула, но Кася только крикнула в ответ:
— Скоро приду! — и понеслась со двора по расчищенной от снега тропке.
Холод кусал за щеки.
Закат горел у самой кромки леса, над крышами едва-едва было видно алое и золотое, небо наливалось темнотой, зажигались звезды на востоке. Дым из труб шел строго вверх, морозный воздух остро пропах этим дымом, лошадьми и готовящейся в печах едой.
Кася задрала голову, осмотрелась, не сидит ли где на ветвях сорока? Не мелькнет ли черно-белое оперенье в сизых сумерках?
Мелькнуло — одно, другое. Две сороки сели на забор прямо над Касей, потом появилась третья, четвертая, пятая… Кася вздрогнула. Сороки смотрели на нее и молчали — ни стрекота, ни ругани, ничего, только острые клювы, только вытянутые, склоненные к Касе головы.
— Я… — сказала Кася, озираясь: не смотрит ли кто на нее. Но никого рядом не было, будто исчезли и люди, и собаки, и даже кошки. — Скажите Ждане, чтобы шла она…
И добавила пару словечек, которые услышала от злого Сенечки тогда, у храма, и от батюшки, когда тот уронил себе на ногу тяжелый сундучок.
Сороки переглянулись и тут же одна из них застрекотала — как засмеялась злым, яростным смехом, мол, вот так осмелела девица-синица! Вот так набралась дерзости! Смотри у нас, придет хозяйка — поставит на место, превратит в пичугу — посадит в клетку, а то и хуже что сделает. Другие сороки подхватили этот смех-стрекот, запрыгали на тонких когтистых лапах, закачали хвостами — как девицы в хороводе затанцевали.
Кася подняла с земли льдинку — и бросила в них.
Противные! Поганые птицы! Воровки!
Сороки слетели с забора, исчезли в ночи, только доносился откуда-то издалека их хриплый стрекочущий смех.
Темнота стала гуще, тишина — прозрачней. Заскрипел снег под чьими-то шагами, засмеялись звезды, зазвенели в темном небе. Зимняя ночь стала похожа на один из тех снов, которые Кася видела, на бабушкину сказку о девушке, ведьме и черте.
Что-то ухнуло, над головой Каси мелькнула большая мягкая тень — и вместо сорок на забор сел филин. Большой такой, мягкий, как пушистый кот, с когтистыми лапами и с одним только круглым желтым глазом. Филин смотрел на Касю, а Кася на него, а потом он раскинул крылья — такие огромные, что обнять тебя могут! — замахал ими яростно. В воздух поднялась серебристая снежная крошка. Филин зашипел, Кася обернулась — и увидела Ждану.
Стояла она, вся в холодном сиянии, как тогда, у бабушки на крыльце, и улыбалась жемчужно. Блестели бусы на шее — множество нитей, и знала Кася, что за цветным стеклом и каменьями прячутся косточки, птичьи и дитячьи. Улыбалась Ждана, но смотрела не на Касю, а за спину ее, на филина.
Кася тоже посмотрела.
— Ой…
Вместо филина стоял на снегу у забора Казимир. Был он сгорблен, будто согнуло его болезнью, повязка все еще закрывала половину головы.
— Катаржина, — тихо сказал Казимир — что поземка прошуршала. — Беги!
И Кася побежала.