Страница 67 из 164
Пахло огнем, пахло добрым домашним очагом, нагретым деревом, дымом и, что самое страшное, пахло горячим мясом.
Женщина в старом кожухе и сером пуховом платке, которой Кася передавала тяжелое, полное ледяной воды ведро замешкалась. Она встала лицом к пожару, осенила себя святым знамением, яростно зашептала молитву, перемежая ее испуганными словами.
— Люди сгорели там, — услышала Кася. — Пахнет как… Господь, сохрани!
И тут-то она поняла, что не чудится ей, что этот запах — как из печи, когда лежит в ней на глиняном поддоне окорок, как от бараньей туши, повешенной над большим костром, — этот запах горелого мяса означал одно. Там, в огне, внутри горящей церкви, был человек.
Касе стало плохо. Желудок перевернулся, к горлу подкатил кисловатый ком. Она выбежала прочь, пробралась сквозь толпу, кое-как расталкивая всех локтями. У деревянной стены, в двух шагах от тулупов, сапог, кожухов, лаптей и платков, от людей, стоящих стеной вдоль улицы, Кася согнулась и ее вырвало желчью.
Едкий дым расползался над городом, от него из глаз текли слезы. Кася обтерла лицо снегом, сунула в рот льдинку, чтобы смыть неприятную кислую горечь, привалилась спиной к стене.
Огонь, поняла она, не сидел на месте — перекинулся на дворы. Пополз дальше, по заборам и крышам. Его заливали, закидывали снегом, не давали ему пройти дальше.
Лаяли собаки, мычали коровы в хлевах, блеяли овцы, чуяли — что-то страшное творится у людей.
Надо идти помогать. Надо найти Милу, матушку, отца — просто чтобы было не так страшно, не так мерзко на душе.
Церковь горит! В пост! Святое место — и за ночь в пепелище!
Кася заставила себя вернуться на место, схватиться за ведро, но прежде, чем она нашла ту женщину в кожухе, она увидела Желну. Растерянную, в сбившемся на затылок платке. Растрепанные седоватые волосы торчали, как солома. Желна будто искала кого-то, высматривала в толпе, ежась на холоде.
И сердце отчего-то забилось чаще.
Бабушка! Бабушкин дом недалеко! Она там одна — старенькая и слепая!
— Простите! Мне надо до дома бежать! — крикнула Кася, поймала осуждающий взгляд — подумали, наверное, что она врет, что просто испугалась, ручки побоялась морозить.
И пусть! Пусть думают, что хотят!
Кася бросилась по улице к бабушкиному дому, туда, куда и правда полз по заборам и крышам яростный, дикий огонь.
Раздался страшный звук, скрип, долгий, протяжный, похожий на сиплый вздох больного, громкий скрежет. Что-то ухнуло за спиной. Кто-то заорал, заголосил, заплакал.
Это упала колокольня, разлетевшись тысячей искр, тысячей всполохов огня, сотней угольков и деревянных осколков. Но этого Кася уже не видела, она бежала, не оглядываясь, путаясь в подоле, оступаясь в неудобных, надетых на домашние носки старых валенках.
У дома Богуславы было тихо. Гул огня и невыносимый его жар сюда не добрались, они остались за спиной, будто бы свернув несколько раз, пролетев бегом соседние улицы оказалась Кася в другом совсем городе. Только отблески огня на темном небе и запах пожара напоминали, что огонь близок.
Как стремительно бежал огонь по полю! Как быстро пожирал камышовые заросли! Сюда тоже по крышам дойдет, глазом не успеешь моргнуть.
Кася толкнула воротца — те открылись легко — пробежала в темный двор. Звякнула цепь, заворчал в конуре пес, высунул мохнатую морду.
— Тихо, тихо, — прошептала Кася.
Пес вылез, ткнулся мокрым носом в ладонь, завилял хвостом и беспокойно заскулил.
Может, по Касе соскучился. Может, чуял огонь и дым, страх, которым Кася успела пропахнуть.
Кася поднялась по ступеням, прислушиваясь.
Встревоженные голоса доносились издалека. Били в колокол, в другой, на колокольне другого, целого храма. Улица была темна, небо, пустое, безлунное, нависло над головой. Кася замерла на крыльце, сама не понимая, зачем сорвалась сюда: может, бабушка просто отправила Желну проверить, что там, на площади? Может, то и не Желна была вовсе, а другая, похожая тетка?
Кася открыла дверь, вошла в сени.
Тишина вокруг стала по-странному густой, вязкой, как деготь.
Внутри, в самом доме, тоже было темно и по-уличному холодно. Кася сначала не поняла, подумала, что сама замерзла, пока таскала воду, пока бежала сюда, вот и не чувствует обычного домашнего тепла. Но нет. Она выдохнула — и изо рта вырвался пар. Печь стояла остывшая, лампадка у иконок погасла. Пахло гарью и подгнившими очистками, а не привычной смесью запахов еды, лекарственных трав и старости. Как будто бы дом бросили впопыхах и он простоял так уже больше недели, покинутый людьми, богом и домашними духами.
Касе показалось, что по полу за печь метнулась тень, небольшая, размером с кошку.
— Бабушка! — крикнула Кася и, двигаясь почти наощупь, шагнула на лестницу. — Бабушка…
Рука ее легла на перила. Кася поднималась медленно, боясь оступиться в темноте. Ступени поскрипывали под ногами. Она слышала свое дыхание, шелест одежды, этот тихий скрип дерева, а больше ничего не было.
— Бабушка! — снова крикнула Кася, но никто не ответил.
Только показалось, будто бы раздался тихий, болезненный стон.
Дверь бабушкиной спаленки была приоткрыта. Кася скользнула внутрь. Здесь было слюдяное оконце, не прикрытое ставнями, сквозь которое проникал тревожный свет, огненное зарево над городом. На постели у стены лежала Богуслава, слышалось ее дыхание — хриплое, медленное. Страшное. Кася бросилась к бабушке, села рядом, схватила ее за руку, сухую и холодную, такую слабую, безвольную. Бабушкины пальцы не отозвались на прикосновение.
Кася почувствовала, как ее сковывает ужас.
Она наклонилась к Богуславе, приложила голову к груди. Бабушкино сердце билось где-то там, под слоями тряпок и плоти, очень медленно и слабо. В груди что-то хрипело, клокотало, посипывало. Дыхание пахло кислым, щеки были такими же холодными, как руки.
— Кас-с-сенька… — прошептал голос в темноте.
Или показалось?
Кася вздрогнула и обернулась, крепко сжав бабушкины пальцы.
Никого.
Богуслава заворочалась, застонала, охнула.
— Кто здесь? — спросила она слабо. — Желна, ты? Чего ты? Я же просила…
— Это я, бабушка, — ответила Кася.
Горячие слезы потекли по щекам.
— Кася? Что ты здесь делаешь? — слабый голос Богуславы стал вдруг испуганным.
— Там… там…
— Кася, ты плачешь? Что случилось? Ну, иди, иди сюда, моя ласточка, — бабушкина рука крепче сжала Касину, потянула к себе. — Кто обидел?