Страница 68 из 164
— Там пожар, — сказала Кася, положив голову на бабушкину грудь. — Церковь горит. Огонь, может, сюда перекинется, надо уходить. Давай, я тебя к нам заберу.
Бабушкина рука гладила Касю по голове, перебирала волосы.
— Не пойду я, Кася.
— Почему?
Богуслава не ответила.
В тишине слышалось, как скулит под окном собака, как бьют в колокол вдалеке, как наверху, под крышей, ухает кто-то. И как хрипит что-то у бабушки в груди с каждым вдохом-выдохом. Страшно так хрипит.
Богуслава закашлялась. Кася помогла ей сесть, подержала бабушку за плечо.
— Тебя родители обыскались, милая. Иди-ка домой.
— А ты, бабушка?
— А я дальше спать буду.
— А пожар?
— Не дойдет он сюда, далеко, — Богуслава снова закашляла, потянулась рукой ко рту, сплюнула что-то вязкое на свою ладонь. — Погасят прежде, не дадут дойти. Я Желну отправила посмотреть, что там, а сама заснула. Хорошо все будет, Касенька, не переживай, — она поправила прядки, приставшие ко лбу и щекам внучки. — За меня не бойся.
Она говорила — а вместе со словами изо рта вырывались болезненные хрипы и клокотало что-то в груди.
Кася отстранилась, осмотрелась. В сумерках предметы различать было сложно, но бабушкину клюку она нашла быстро, взяла ее. Деревянная рукоять была гладкой, отполированной временем и старушечьей рукой.
Внутри что-то будто встало по местам, приладилось друг к другу. Кася отчего-то знала, что Богуславу нужно забрать, вывести отсюда, как будто бы если она не уйдет — случится что-то плохое.
Откуда-то потянуло дымом, смолистым и тяжелым, дымом, полным запаха горелой плоти, такого вкусного, такого страшного запаха лютой смерти. Потянуло — и тут же исчезло.
Кася вздрогнула.
— Бабушка, пойдем, — сказала она тихо и твердо. — Вот клюка твоя. Я помогу.
Богуслава не ответила. Казалось, слова выели последние ее силы, истончили волю. В тишине, повисшей в доме, Кася слышала только тяжелое, хриплое бабушкино дыхание.
А потом вдруг исчезло и оно. Богуслава длинно выдохнула, будто простонала, и замолкла.
— Бабушка? — спросила Кася тихо-тихо.
Она переступила с ноги на ногу — шелест одежды, скрип половиц, собственный вздох показались оглушительно громкими.
— Бабушка… — Кася рухнула перед Богуславой на колени, схватила безвольную, еще теплую руку, приникла к бабушкиной груди.
Тихо. Там, под тканью и плотью, в костяной клетке не было ни дыхания, ни стука сердца. Тело Богуславы лежало в постели, но сама она была уже не здесь, не в этом мире. Когда Кася просунула ладонь под затылок, приподняла бабушкину голову, та показалась ей тяжелой, как полное воды ведро.
Это было так странно — держать за руку мертвеца, который только что был живым, родным, любимым! Так странно и горько, и страшно — страшнее мясного запаха у пожара, страшнее сна, в котором Богдан… Сна ли?
Кася, по щекам которой текли горячие слезы, облизала губы — солоно как! — и огляделась, боясь увидеть в углу высокую тень, почувствовать запах разрытой могилы, смертный холод, проникший в спальню.
Было тихо, пусто и темно. Кася упала рядом с лавкой, на которой лежала бабушка, свернулась в клубок, подтянув к себе колени, и молча, стиснув зубы, зарыдала. В грудь будто кто-то засунул нож, вонзил его между ребер и теперь медленно проворачивал.Только боль та, невыносимая страшная боль, не в теле была, а в душе, и от того не справиться было с нею никак, не вытащить ножа — не перевязать рану.
Кася не услышала ни того, как внизу открылась дверь, ни чужих шагов, под которыми поскрипывала лестница, ни шелеста одежды. Только когда кто-то зашел в спаленку Богуславы, держа перед собой фонарь со свечой, Кася поднялась, опираясь на руку, моргая и щурясь. Ресницы слиплись от слез, щекам было больно, нос распух, а в груди как ледяная глыба застыла. Мягкий, спокойный свет резал заплаканные глаза.
— Кто здесь? — спросила Ждана и приподняла фонарь. — Кася? Что ты… — она поняла все, охнула, закрыла рукой округлившийся в немом крике рот. — Касенька…
Кася вхлипнула и, когда оказалась в Жданиных теплых объятьях, когда уткнулась носом в ее платок, пахнущий по-домашнему травами, шерстью, уютным избяным теплом, печным, совсем не страшным дымом, пахнущий человеческой жизнью, — вот тогда Кася разрыдалась, завыла от горя.
Ждана гладила ее по голове и причитала сама, но причитания эти вскоре превратились в ласковый успокаивающий шепот, в печальную колыбельную. Ждана баюкала Касю, как ребенка, и Касе казалось, что острый нож горя, застрявший меж ребер, исчезает.
— Вот так, девонька, — шепнула Ждана, вытирая тряпицей щеку Каси. — Вот так, ласточка. Слезы смоют горе, унесут печаль. Поплачь еще и пойдем.
— Куда? — спросила Кася.
Она не думала, откуда взялась здесь Ждана, почему пришла, что ей нужно.
— Ко мне пойдем. Негоже рядом с мертвой ночью быть.
Мертвой!
Кася охнула, как от удара в живот.
Мертвой!
Ждана вела ее прочь, постукивая о доски пола, о ступени бабушкиной клюкой, на которой висел фонарь, а Касе казалось, что все это не с ней происходит. Что смотрит она как со стороны: вот выстуженная горница, вот шуба Богуславы — хорошая шуба, тяжелая, висит, как шкура убитого зверя, вот разбегаются по сторонам тени горшков и кринок, прялки, оставленной на скамье, прочей утвари. А среди них — еще какие-то тени, юркие, маленькие. И кошачьи глаза из-за печи зыркнули, зеленые такие, светящиеся.
Кася остановилась.
— Кошку надо забрать, — сказала она вдруг. — А то сбежит в суматохе.
Собственный голос слышался ей глухим, севшим, совершенно лишенным жизни.
Мертвым!
— Кошку? — переспросила Ждана. — Какую кошку? Нет у Богуславы кошки, Кася, ты чего?
Зеленые глаза мигнули, как два призрачных огонька. Не привиделось!
— Так вот же она! — показала Кася. — Приблудилась, может?
Клюка стукнула об пол, фонарь закачался — закачались и тени, закружились вихрем, зашелестело что-то, захихикало вокруг, затопали маленькие ножки, зацокали коготки, будто куры по горнице забегали. Заходил дом ходуном, задрожали стены, горшки и кринки, миски и котелки вдруг начали подпрыгивать, биться друг о друга. Шатался пол под ногами, что-то рвалось оттуда, из подпола, приподнимало доски, постукивало тут и там. Над головой заухало, Касе померещились большие серые крылья, мягкие, по-совиному бесшумные. Она взвизгнула, закрыла лицо руками, села на корточки, потому что это серое, большое, крылатое бросилось на нее.