Страница 48 из 164
Часть вторая: От звезды до воды Глава первая: Предзимье
I
Когда лег первый снег, умерла Василинка.
Она чахла от любви, как от лихоманки, побледнела, осунулась, то смеялась невпопад — то рыдала целыми днями. А когда стало вокруг темно и холодно, когда облетели с деревьев последние листья и мир поблек, выцвели все его цвета, даже небо, казалось, навсегда посерело — тогда ушла Василинка на окраину города, к садам, к старым яблоням, взяла любимый свой тканый пояс и повесилась.
Птица-смерть пролетела рядом с Касей так близко, что ледяным ветром от ее крыльев повеяло. Вот была девушка — и все, не стало. Ни смеха ее не стало, ни песен, и не будет уже никогда. Лежит в земле, у родника, нет с ней ни милости божьей, ни материнского прощения, даже молиться о ней нельзя — не хочет бог о таких, как Василинка, говорить.
И вот от этого было особенно горько.
Даже Мила, которая Василинку не любила и задирала, ходила с глазами на мокром месте. По ночам, когда Кася лежала, притихнув, она слышала, как сестра шмыгает носом. Бестолку было утешать. Спросишь — молчит, притворяется спящей, или отмахивается, говорит, что простыла. Вон, ветер какой — воет, как брошенный пес, тут любой носом хлюпать начнет.
Ветер и правда был злым, и снег был злым, мелким, острым. Он царапал щеки, забивался за воротник, тонко закрывал черную землю, падал в реку, а та не спешила замерзать, только у берегов нарастала хрупкая ледяная корочка. Снег сыпал из низкого неба, лежал недолго, расползался грязными лужами. От ветра тянуло далеким дымом, тучи шли и шли, закрывая солнце, все дни превратились в сумерки.
Странное было время, мутное, тяжелое, как снежные тучи. И в домах, за ставнями, при свете живого огня о страшных вещах говорили.
***
Предзимье истончило дни до куцего огрызка, серого и блеклого. Откроешь глаза — темно, мельком солнце увидишь, если повезет — и вот уже сумерки опускаются, густеет темнота. Что в этой темноте делать?
Было у Каси две сестры — и вот одна уехала. Рада за нее Кася, но как же без Маржаны тоскливо и пусто! Были у Каси подруги — и вот одной не стало, совсем не стало, даже в молитвах поминать запрещено. Был у Каси Богдан… или не было?
Был, не было — не важно, в храме в Торжке Кася поставила свечу перед ликом Христофора-странника, молилась ему за Богдана, просила беречь. Голова у Христофора была собачья, а казалась овечьей, грустные человеческие глаза смотрели на Касю и видели ее чаяния насквозь.
В родном храме лика Христофора не было, но Кася все равно к нему обращалась, оставляя свечу перед Божьим пиром. По Богдану она не тосковала так, как по Маржане, не грустила, как по Василинкиной злой судьбе, но все равно за него молилась. Может, с этой молитвой ему там, от дома вдали, будет лучше?
В сером полумраке горели огоньки свечей и лампад, пахло ладаном и воском, драгоценным розовым маслом. Голова кружилась от этого запаха, щеки горели, жарко было в храме и душно.
Кася вышла на улицу. Небеса уже румянились закатом. Непогода сменилась ясными, солнечными днями, зябкий холод — легким морозцем, от которого слезились глаза, но на душе становилось будто бы легче и радостнее. Город стоял притихший, полусонный, воздух был чист, как вымороженное белье, или Касе так казалось после темной церковной духоты.
Деревянные ступеньки поскрипывали под ногами. Их припорошило снежком, мальчик-служка уже суетился с веником. Кася поздоровалась с ним — мальчишка поднял взгляд и она узнала Сенечку.
В глазах у него блеснуло что-то, а верхняя губа задралась, как у собаки, которая думала, не зарычать ли ей на прохожего.
— Здравствуй, госпожа Катаржина, — выплюнул Сенечка и отвернулся.
У Каси в носу защипало.
— Здравствуй, Сеня, — ответила она, но слова ударились в тонкую мальчишескую спину.
У ступеней храма сидели нищие, переговаривались между собой, шептались. Стоило Касе оказаться рядом — и шепот стих на миг, а потом раздались причитания.
— Девонька, милая…
— Господа бога ради…
— На хлеб…
Кася испуганно отшатнулась, поправила платок, будто хотела отгородиться им от протянутых к ней рук, от взглядов, совсем не несчастных, не умоляющих, а цепких, как птичьи когти. Она оставила монетку старушке-богомолице в сером платке, стоящей в самом конце нищенствующей вереницы, тихой, еле заметной. Старушку эту раньше можно было на улицах встретить, она ходила и пела, красиво очень, а теперь смолкла, и от этого у Каси тоже защипало в носу.
Домой идти не хотелось, хотелось гулять. После шумного, многолюдного Торжка, где Касю отпускали на улицы только в сопровождении служанки или кого-то из старших, в Старореченске, маленьком, знакомом до каждого поворота, дышалось легче. Здесь можно было гулять одной, и вовсе это не скучно, наоборот — привольно так, хорошо.
Кася решила пройтись до площади, зайти к отцу в лавку или просто мимо пройти, а уже потом, надышавшись вволю, повернуть домой.
Чем гуще становились сумерки, тем крепче был мороз, кусал за нос, щипал за щеки. От этого холода будто и в голове свежее стало, выморозились все ненужные думы, остался только покой.
Ближе к площади, сейчас — почти пустой, людей стало больше. Кася шла за парнями, вроде знакомыми, а вроде нет, в сумерках не разберешь лиц, а голоса казались чужими.
— Слышали, слышали? У родника по ночам удавленница ходит, плачет.
— Жениха ищет, видать.
Самый низенький, может — самый младший, засмеялся, тихонько, ехидно.
— Так где тот жених… Проехал мимо и был таков!
— А вот возьмет и схватит кого, случайного.
— Скажет “Женись на мне, добрый молодец!”
— И ты тогда сразу в кусты!
Раздался хохот, грохнул, как раскат грома.
Кася поморщилась.
У отцовской лавки никого не было, наверху горел свет. За углом торговали пирогами, остатками, но еще теплыми и вкусными, Кася взяла один и съела прямо тут.
В небе зажигались звезды, по-зимнему крупные. Ярко блестела щербатая, убывающая луна.
— Холода скоро грянут, — сказали рядом. — Ух, такие холода, что мало не покажется!
Кася вздрогнула и обернулась.
— Здравствуй, тетка Ждана.
Сваха улыбнулась. Была она закутана в теплый пушистый платок, заколотый у горла булавкой с блестящим камушком. Красная кичка с маленькими рожками тоже пряталась под платком.
— Что, дома не сидится?
— Насиделась, — улыбнулась Кася в ответ. — К отцу ходила.