Страница 49 из 164
— И в храм, я тебя видела, — в сумерках глаза было не разглядеть, только темные провалы на лице, но Касе казалось, что Ждана ее рассматривает пристально, въедливо, как будто бы изучает. — Похвальное рвение, сказал бы мой духовник, не всякая девка в храм каждый второй день ходит.
— Так разве ж это запрещено? — спросила Кася, а у самой в груди похолодело.
— Так я ж разве говорю, что плохо? — Ждана потрепала ее по плечу. — Домой-то не идешь пока? А то нам в одну сторону, расскажешь мне, как там Маржанка устроилась.
После свадьбы Кася видела Ждану мельком и издалека. Она вроде заходила к родителям, но не при Касе.
— Разве матушка вам не рассказывала?
— А я от тебя послушаю. У тебя глаза молодые, видят больше. Или ты ждешь кого?
Кася не ждала.
Ждана не спрашивала, как иные сплетницы, она слушала, и Кася, сама не заметив, выложила ей все, что было на душе. И про дом новый Маржанкин рассказала, и про матушку Якуба, спокойную, тихую Станну, и про то, как ей самой в Торжке жилось.
— Что, не понравилось в большом городе? — усмехнулась Ждана.
— Понравилось, — Кася пожала плечами.
Только стены каменные давили. И тоскливо было, потому что не знала там Кася никого, а с кем знакомилась — те все равно чужими остались.
Софья водила дочерей к родне, полузнакомой, другой совсем.
— Я ж и раньше ездила, — сказала Кася. — Давно.
— Ну так то давно, — понимающе кивнула Ждана. — А сейчас у тебя здесь подруги… и, может, любый кто есть?
Касе показалось, что Ждана хитро щурится, и в голосе у нее тоже была эта хитрость: вроде задала вопрос, а вроде как и не вопрос это, можешь ответить, а можешь не отвечать.
— Нет у меня никого, — сказала Кася.
Ждана хмыкнула.
Они были около ее двора. Резные ворота стояли закрытые, из-под забора лаял пес, копал, почуяв хозяйку. Ему отвечали соседские собаки.
— Ну, нет — значит, нет, — Ждана положила руку Касе на плечо, родственным, добрым жестом. — Всему свое время. Хорошего вечера, Касенька. Матушке от меня нижайший поклон.
— Хорошо, тетка Ждана, передам!
Скрипнула калитка. Собачий лай сменился ласковым поскуливанием, повизгиванием, зашуршали под лапами пожухлая трава и рассыпчатый снежок. Кася слышала, как Ждана смеется, говорит псу “Ну, хватит, хватит”, как стучат ее шаги на деревянном настиле во дворе.
Изо рта вырывался пар. Осень закончилась, зима вошла в силу.
Звезды набрякли от мороза серебряным светом, закат холодно алел, пахло вечерним дымом. Кася слышала, как зазвонили храмовые колокола, и поспешила домой.
***
— Ты слышала? — сказала Агнеша. — К нам гостей принесло.
Она к Миле пришла, но Мила еще из отцовской лавки не вернулась, вот и пришлось Агнеше с Касей чай пить.
— Каких гостей? — спросила Кася.
Дороги промерзли, но снег пока толком не лег. Лед на реке встал и был еще хрупким, непрочным: собаку выдержит, а под человеком треснет и провалится. Не открылся пока зимний путь и не должно быть в Старореченске гостей.
Потому Кася и удивилась.
И обрадовалась: вдруг Щука с сынками своими вернулся? Вдруг Богдан? Но нет, эти бы в городе приют нашли
— То ли цыгане, — начала Агнеша издалека. — То ли бродяги просто. Встали у леса, огни вчера видели. Парни ходили, проверяли.
— И что сказали?
— Ничего, — Агнеша покосилась на нее. — Сегодня вечерять будем, расскажут. Пойдешь?
Конечно, Кася пошла!
Она давно хотела куда-то выбраться, но самой спрашивать было стыдно, а Мила почти никуда не ходила.
Не узнать ее было. Матушка радовалась, говорила: успокоилась Мила, повзрослела. А Кася думала: сестру как проклял кто. Там, где Софья видела покорность и степенность, Кася разглядела потухший взгляд и тоску. Как будто бы Василинкина смерть от Милы кусок откусила, душу ей заморозила.
Кася ластилась к сестре, а та ее отталкивала, и вот это было горше всего.
— Ничего, — сказала Агнеша, когда Кася ей про это все рассказала. — Оттает, отойдет. Еще немного — и Святки, гулять будем и людям головы дурить. Мила всегда первая, когда надо подшутить над кем-то.
Говорила она спокойно, а глаза у самой были грустные, так что Кася не поверила.
Сидели они тем вечером в темной, маленькой избе. Хозяйка ее, старенькая Леля, была уже подслеповата, глуха и бродила среди молодых гостей, как призрак. Мила пришла позже всех других девушек, села рядом с Касей, равнодушная ко всему, ей принесли угощение, прялку, ее гладили по голове, обращались к ней в беседе, но Мила отвечала односложно, невпопад и прялки не коснулась.
Когда в избу зашли парни, Мила дремала у Каси на плече. Она встрепенулась на шум, подняла голову, сонно хлопнула глазами и усмехнулась.
— Может, пойдем? — Спросила Кася. — Раз устала.
— Не-е, — зевнула Мила. — Давай посидим еще. Вдруг, что расскажут.
С парнями стало громче и теснее. Глеб сел поближе к сестре, остальные трое заняли лавку в углу. Кто-то нанес снега, и Ялинка, та из девушек, которая договаривалась с бабушкой Лелей, ругаясь, пошла убирать, пока не растаяло и не растеклась по полу грязноватая водица.
— Что там? — спросила Агнеша. — Ходили?
— Ходили, — кивнул Глеб. Выглядел он спокойным. — Костры жгут, бродят вокруг. Повозки у них, одна крытая.
— И зверушка! — засмеялись из угла. — Хвостатая такая, маленькая.
— Обезьяна это!
— А то я не знаю!
В углу завозились, Ялинка шикнула на них и пообещала отходить веником, если будут шуметь.
— Что же это за вечерки такие, где шуметь нельзя! — возмутились в углу.
— Ты скажи, что и тискать девок нельзя!
— Я тебе потискаю, — прикрикнул Глеб. — Так зажму, что тискалка отвалится.
Девушки захихикали. Мила тоже усмехнулась.
В сторону Глеба она даже не смотрела.
— Люди как люди, — пожал плечами Глеб. — Не цыгане вроде, просто бродяги. Старики в основном.
Кто-то разочарованно вздохнул. Кто-то засмеялся, мол, а что вы хотели — колдунов пришлых? Кто-то зацепился за это, потянулись байки, одна другой страшнее. Девки визжали, парни смеялись над ними, а сами тоже нет-нет, да переходили на шепот. Бабушка Леля вышла из своего закутка и сидела с ними, тоже слушала, цокала языком.
Хорошо было, если бы не скреблось у Каси на душе что-то, не царапалось. Как будто бы все эти разговоры о мертвецах и колдунах выворачивали к тому, что она услышала. Про удавленницу у родника. Про Василинку.
И когда Мила, тихая настолько, что про нее забыли, снова подняла голову и шепнула на ухо:
— Кася, тошно мне от них, пойдем, а?