Страница 29 из 164
— Просто упала? Давай помогу, — девица протянула Касе руку и помогла встать.
Кожа у нее была прохладной, будто только после купания.
Ноги у Каси дрожали и внутри будто бы скрутило все. Хотелось уйти поскорее.
— Я искала сестру.
Девица наклонилась и подняла Василинкин венок, покрутила его в руках и надела себе на голову.
— Кого? Может, я знаю?
— Милославу.
— А, Милку? Ты Милкина сестра Кася? Пойдем, отведу тебя к сестре!
— А ты кто?
— Я с Орестовки, — сказала девица. — Это за рекой.
Имя она не назвала, отмахнулась.
Отца Федора вывели из реки и начали стягивать с него обгоревшую, мокрую рясу. Смотреть на это было стыдно, стыднее, чем смеяться.
Кася отвернулась и не смотрела.
Новая знакомица повела ее в сторону. Она болтала о всяком, будто пыталась Касю отвлечь, рассказывала про Милу — и только хорошее, и про саму Касю, как оказалось, что-то знала.
— Сестра у вас замуж выходит, — сказала она. — Слышала, добрый у нее жених.
— Добрый, — отозвалась Кася.
— Значит, все хорошо у нее будет.
После слез очень хотелось пить. Девица это как почувствовала.
— Пойдем, тут родник есть, — она потянула Касю в сторону. — Только светильник возьму.
Откуда у нее в руках взялся светильник с лучинкой, Кася не поняла. Девушка держала его осторожно, прикрывая лопухом, маленького огонька едва хватало, чтобы не подвернуть ногу, споткнувшись о ветку или корень. Звезды с неба тоже светили, отражались в реке, и месяц снова появился, повис в вышине, но половина неба была беспросветно черной.
Где-то вдалеке загрохотало.
Грому ответил ропот и смех. Кто-то завизжал, затянул песню. Кто-то с громким плеском ринулся в реку.
— Гроза за рекой идет, — сказала девица. — Скоро прольется здесь и все разбегутся.
У родника почва была топкой, травой и влажной землею пахло сильнее. Кася чуть не поскользнулась, спускаясь к воде. Родник вытекал из-под крутого бережка, вода выбила себе выемку в земле и ее бережно обложили камнями, чтобы получилась чаша. Тонкая ледяная струйка в каменном желобе бежала дальше к реке.
Вода была такой холодной, что сводило зубы и пальцы немели, сладковатой, вкусной. Кася зачерпывала ее горстями, пила, пока не напилась вдоволь, а потом умылась и осенила и себя, и родник святым знаменем в благодарность.
Родники, говорила бабушка, все из-под земли текут там, где бог им велел.
И у каждого есть рядом святой дух, значит, надо сказать спасибо, если уж взял свое.
Кася обернулась к своей проводнице.
— Спасибо, — сказала Кася, подняв голову.
Она умылась водой, стерла с лица соленые слезы и песок, и сразу стало веселее.
— То не мне, — отозвалась сверху девушка, как показалось — грустнее, чем прежде. Будто всю ту радость, что была в ней, вдруг стерло, как след на береговом песке. — Водице студеной спасибо. Пойдем, покажу, где твоя сестра, Катаржина.
— Пойдем, — ответила Кася и протянула руку, чтобы забраться назад на берег.
Девушка помогла ей и тут же отстранилась.
Она замерла рядом, смотрела на Касю как-то грустно, держа перед собой лучинку.
Блеснула молния, яркая, долгая, небо надвое разрезала, и Кася вдруг рассмотрела бусы на чужачке — дважды обернутая вокруг шеи ниточку с острыми темными камешками, не бусины — а крошка, оставшаяся после того, как сделали что-то большое. Во тьме не различишь, черные или красные, но Касе показалось, что блеснуло красным, и сердце в груди замерло.
— Найдешь Милу у третьего костра направо, — сказала девушка, когда отгрохотал долгий, раскатистый гром. — А мне пора, — она протянула Касе лучину и лист лопуха. — Не хочу, чтобы гроза по дороге застала!
Она исчезла в темноте так быстро, что Кася не успела моргнуть, а потом налетел ветер — и погасил огонек. Холодный ветер, предгрозовой. Лопух от него не спас. Ветер толкнул Касю в спину, мол, иди скорее, ищи сестру, сама же хотела отсюда побыстрее уйти?
Кася сорвала венок с головы и с размаху бросила его в воду. Вода плеснула, закачались в ней звезды, раздался откуда-то переливчатый смех — но этого Кася уже не слышала.
***
Все вышло не так, не весело, как хотелось, и Кася загрустила. И заболела — попала под дождь, промокла, продуло ее ветром, начался жар — два дня она провалялась в горячке, два дня смотрела странные, путаные сны. Про бусики свои, про русалку с другого берега, про Богдана, которого искала на празднике и не могла найти.
Софья, сидевшая у Касиной постели оба этих дня, потом ее спрашивала, не случилось ли чего дурного?
— Нет, — сказала Кася, морщась, потому что ее заставляли пить горький, пахнущий анисом и грибами лечебный отвар, чтобы в груди не проросла злая болезнь.
С ней самой и правда дурного не случилось, если обиды не считать.
Но от праздника этого осталось у Каси пятно в памяти, похожее на липкий след от прогорклого, испорченного жира на столешнице. Ей хотелось бы смыть с себя это, оттереть, как бывало в бане оттираешь от себя дорожную грязь или пот, если долго-долго болел. Но не получалось, не забывалось.
И баня тоже не помогла: Кася ходила туда с матушкой и сестрой, как только смогла на ногах держаться. Телу стало легче, а на душе все еще чувствовалось это пятно.
Про то, что отца Федора сначала подожгли, а потом чуть не утопили, все знали и в Старореченске долго еще посмеивались над этим, как над хорошей шуткой. Одной Касе казалось, что не было в том ничего смешного.
Ходили слухи, что городской голова пытался было искать виновников, но не преуспел. Да разве найдешь их? Те, на кого сам отец Федор указал, отнекивались, мол, они не делали дурного — наоборот, сначала огонь сбить пытались, а потом подняли попа и потащили в воду, тушить. Неужели он такая скотина неблагодарная оказался? Разве по божески на добро так отвечать? Да и кто поджигал? Вокруг костры, поп хватил хмеля, видать, не уследил и махнул подолом по горящему.
А потом гроза всех разогнала и не до того было, чтобы за отцом Федором следить. Разве ж они ему пастыри?
Ну, очнулся в канаве голым — случается. Главное, живой и целый, даже бока не помяты.
Василинка вела себя как ни в чем не бывало. Будто не бросила Касю одну, не побежала с криками смотреть, как отца Федора окунают в реку.
Кася и так ее не слишком любила, терпела по доброте, а тут и вовсе перестала одергивать Милу, когда та придумывала Василинке обидные прозвища.