Страница 28 из 164
У одного из костров, большого, и правда собралось много людей. Только вот музыки не было слышно и песен тоже, и никто не танцевал. Всматриваясь в лица, выглядывая из-за чужих плечей, Кася подобралась поближе, так, чтобы разглядеть, что там происходит.
— Это что, священник явился? — громким, испуганным шепотом спросила Василинка.
И правда — священник, долговязый, в черной своей рясе и колпаке. Кася почувствовала, как Василинка дернулась, заметила, как она сразу потупила взгляд, попыталась отойти, спрятаться, но тоже побоялась — вцепилась в Касину руку еще крепче.
— Пойдем, Касенька, отсюда!
Кася и сама была бы рада уйти, но углядела в толпе Агнешиного младшего братца Басю, он стоял в сторонке, опирался на бочку, которую кто-то прикатил сюда, чтобы было, на чем сидеть, и пил что-то из бурдюка. Кася хотела подойти к нему, но для этого нужно было обойти костер, а вокруг были люди и они тоже беспрерывно двигались. Кася слышала, как священник с парнями спорит.
— Да ладно тебе, отец Федор! Не молимся мы чертям да бесам, просто веселимся!
Кася замерла, хотя Василинка тянула ее в сторону.
Различать слова было сложно — со всех сторон доносились то шепотки, то взрывы смеха. Кася слышала обрывки. То, как ругался отец Федор, как голос его, и без того высоковатый, взлетал выше и выше, становился тонким, визгливым. То, как смеялись вокруг него парни, как спрашивали, а не знаком ли сам отец Федор с чертями, раз они ему всюду мерещатся. Кто-то пошутил, мол, теперь-то понятно, чего Санна такая кислая, станешь с кислой миной ходить, раз такое каждый день в уши льют!
Кася попыталась свернуть, выбраться из толпы, но пламенный спор, видимо, притягивал людей, как огонь мотыльков, а варенье — ос, и они с Василинкой то и дело натыкались на спины, локти, плечи, улыбки, ноги, колени.
— Чего вы тут шастаете! — прикрикнул кто-то. — Не мешайте слушать!
Кася знала, что отца Федора не любили, слышала про него не то, чтобы нехорошее, но обидное. Батюшка Павел злословию не потакал, но Кася знала, что кто-то из прихожан того храма, где встал главой отец Федор, стал ходить в другие, и в их, к отцу Павлу, тоже.
Она погладила взволнованную Агнешу по руке, выскочила в просвет между людскими телами, и замерла.
На полянке у костра стоял отец Федор и трое парней, все — незнакомые. Может, чужаки, а может — городские, старореченские, просто из тех, кого Кася прежде не видела. Они окружили отца Федора, все трое, кто-то приобнял его, примирительно улыбаясь — в световом круге все лица казались злыми, а улыбки виделись лихими насмешками. Кто-то протянул ковшик:
— Держи, батюшка Федор, угощение наше!
Священник протянул было руку, но помедлил. Кася понимала, что в ковше — хмель, и выпить его, отведать угощение было бы для отца Федора чем-то сродни обману. Не он ли говорил, что хмель пить — грех? А откажется сейчас — и что будет? Вон, как парни на него смотрят, ждут, не оттолкнет ли угощение, не обидит ли их? А если обидит? Поколотят? Засмеют?
Отец Федор взял деревянную ручку ковша и резко как-то дернул головой, будто бы сам с собой боролся, и опрокинул ковш себе в рот. Парни засмеялись, по толпе пронесся одобрительный шепоток.
— Нормальный мужик этот священник!
— И ничего он не оглобля в рясе!
— Давай, батюшка Федор, к нам! — выкрикнула какая-то девица. — Купаться пойдем!
Главный из трех заводил хлопнул отца Федора по плечу, тот аж согнулся, и забрал ковш.
Кася заметила, как из толпы выбежал юркий, невысокий парнишка и вытащил из костра длинную тонкую ветку, тлеющую на конце. И пока отец Федор кашлял, а народ вокруг него ободряюще посмеивался, подначивал беззлобно, палка эта оказалась прямо у конца поповского облачения — и оно сначала задымилось, начало тлеть, а потом занялось ярким рыжим пламенем.
Отец Федор не сразу понял, что горит. Первым это заметили девушки, которые толпились за его спиной. Они зашушукались, завизжали. Кто-то засмеялся, кто-то отпрянул, но ни один человек не бросился помогать.
Виновник бросил палку и исчез в толпе, как не было его. И спроси кто потом Касю, помнила ли она, кто это был, она бы не сказала — в переплетении теней и отблесков костра разве запомнишь случайное лицо?
— Глядите, попу хвост подожгли! — крикнула девица.
Может, та же, что звала отца Федора купаться.
Кася услышала, как засмеялась рядом с ней Василинка, визгливо, надрывно, согнулась, уперевшись ладонями в колени. Венок слетел с ее головы на землю. И в самой Касе зрел смех, тот самый, который рвется из тебя, когда видишь чужую беду. Будто бы если засмеешься — беда эта на тебя не перекинется, не тронет, не обожжет болью.
Кася закрыла рот ладонью, не позволяя смеху выплеснуться. Ей было не весело, а горько.
Толпа вокруг зашевелилась, закружилась, кто-то убежал, кто-то потянулся ближе.
— Тушите его, тушите!
— Нет, оставьте, пусть горит!
— На землю его вали! Лови, а то убежит!
За чужими спинами Кася видела, как мечется несчастный отец Федор, пытаясь сбить пламя.
— К реке беги, дурила!
— А я говорила, отец Федор, пойдем купаться!
— Тебе, дура, что, смешно? — крикнул кто-то зло.
— Еще как смешно! — ответили ему звонко.
Все ринулись к реке, и Василинка тоже. Ее венок остался лежать на траве, по нему прошлись ноги, множество ног, и когда Касю кто-то толкнул и она упала прямо в траву, испачкав рукава и больно ударившись ладонями о землю, аж засаднило, венок этот оказался прямо перед ней. Концы вымокшей ленты безвольно поникли, цветы были раздавлены, травы ободраны. Кася подтянула к себе ноги, морщась от боли, попыталась стряхнуть с ладоней землю и налипшие травинки. Она хотела бы встать, но не могла — так и сидела, сжавшись, пока мимо сновали чужие тени.
Все побежали тушить священника. Или топить, кто их разберет.
От обиды на Василинку — и за венок, и за смех этот дикий, на глаза навернулись слезы. Кася вытерла их — песок оцарапал щеки, чуть не попал в глаза. Стало совсем горько, в носу защипало от жалости к самой себе. Кася опустила лицо на колени и расплакалась.
— Эй, ты чего? — раздалось рядом и кто-то тронул Касю за плечо.
Запахло травяным дымом и почему-то речной водой, так, как тянуло от прохладного омута жарким летним вечером.
— Обидел кто-то?
Кася подняла голову.
Рядом с ней сидела девица, тоже в рубахе, тоже темненькая, как сама Кася, но без венка на голове. Лица в темноте было не разобрать.
— Н-нет, не обидел никто. Упала.
Не скажешь же ей, что из-за паленого попа расплакалась вдруг?