Страница 23 из 164
Глава четвертая: Русалка
Беру с берега песку, забываю всю тоску
I
Один парень на скрипке так хорошо играл, что повадилась ходить за ним русалка. Ходит и ходит, зла не делает, в ладоши хлопает, с другими девушками танцует. Сама — ну, девчонка как девчонка, только бледная очень и не смеется. А кто рядом с ней в хороводе стоял, те говорили, что руки у нее холодные, как у лягушки. Все лето ходила, а как листья попадали, пришла пора ей под воду. Тут и парень загрустил. Так загрустил, что скрипка расстроилась и жилы на ней разом все лопнули.
Прожил он осень в тоске, ходил к реке заполночь, на живых девиц даже не смотрел — говорил, смеются громко, невыносимо. А как пришла зима и река льдом покрылась, так он под лед и ушел, только шапка на берегу осталась лежать.
Отзвенела капель, отгремели поздние злые заморозки, исчез последний снег — долго он лежал по овражкам, ноздреватый, серый от грязи. С хрустом сошел лед, уплыл вниз по реке, а за ним прошел другой лед, ломаный, от которого вода казалась почти черной. Это растаяло море-озеро, лежащее к северо-западу от Старореченска. Прогрелась земля, напиталась весенними водами, зазеленели на ней стебли молодой травы. Потянулись из-под прелых листьев первоцветы, зашумели деревья, набухли на них почки, показались клейкие листики. Все, что было вот еще недавно таким пустым, таким прозрачным, хрупким, как ледок на лужах, как голый мокрый подлесок, все вдруг зацвело, запело, ожило, зашевелилось.
Маржана всю весну просидела за рукоделием, готовила себе приданое. Вышивала убор для иконки Святой Катерины, которую в руках понесет и увезет с собой в мужнин дом. Украшала платье, подбирала к нему ленты и бусины.
Василинка, узнав об этом, покривила губы и поудивлялась громко:
— Разве ж не может Томаш платье для старшей своей из Торжка привезти? Там мастерицы, говорят, хороши, волшебство творят!
Мила смерила ее недобрым взглядом, но промолчала от греха.
— Так Маржана сама хороша в рукоделии, — ответила Агнеша. — Иных мастериц перещеголяет. Что удивительного в том, что она сама хочет наряд себе справить?
Это было после Пасхи, мир тогда только-только начал робко зеленеть.
А сейчас, когда Кася с Агнешей шли к березовой роще, зелени было так много, что сердце сжималось. Трава рвалась ввысь, сочная, яркая, желтые звездочки цветов сияли в ней, шумела густая, недавно проклюнувшаяся листва. Деревья казались пушистыми, похожими на деток, которым по малолетству еще не стригли кудрей и не собирали их в косу или под платок.
Лениво текла здесь Лешачиха, кривая тихая река, высыхающая в жаркий год до ручья. Берега ее были высокими, заросли ольхой, осинками и шиповником, густым подлеском, пускающим в воду корни. Там, где Лешачиха выбиралась к пологим холмам и текла через поля, вдоль нее стояли стройные высокие березы.
Земля под ногами проседала, пахло влагой и зеленью. День клонился уже к вечеру, солнце золотило мир, безмятежно плыли по небу облачка. Было так тихо, что можно было услышать, как шелестят на ветру высокие травы, будто шепчутся между собой.
Кася шла за Агнешей и старалась не отставать.
Три дня назад они ходили сюда вчетвером, заплетали березовые веточки в косы и венки, Мила еще и ленту свою в них вплела, вон, синеет среди зеленых листьев и белых стволов. А потом что-то раскололось: Мила с Агнешей поспорили, вспылили по пустяку — и перестали разговаривать.
Кася пыталась их примирить, уговаривала, но без толку, сама от сестры получила — злые слова, сказанные в сердцах, все еще ранили чуть ли не до слез.
— Оставь их, — сказала Маржана, а мать кивнула:
— Как поссорились — так и помирятся, в первый раз, что ли, молчат друг на друга?
Вот так, казалось Касе, в первый. Чтобы наутро не помирились — в первый. И чтобы Мила заплаканная ходила — тоже в первый.
Кася смотрела на березовый веночек, который сама заплетала, держала в руках упругие темные ветки, на которых распустились нежные листья — ни один не завял! — вдыхала свежий вечерний воздух и думала о том, что ждет ее впереди что-то доброе, а радости от того на сердце — нет.
Венок Милы тоже не завял, не расплелся, так и висел кругом из гибких ветвей. И лента, повязанная рядом, казалась новехонькой.
Небо зарумянилось закатом, над лесом поднялся месяц, тусклый еще, похожий на серую косточку. Сумерки сгустились, и идущая от реки прохлада пробралась под платье.
— Пойдем уже домой, — сказала Кася Агнеше.
Та не отозвалась.
В полумраке белые березовые стволы и Агнешина рубаха почти светились.
— Ну ты чего? — спросила Кася, подходя ближе. — Оглохла, что ли?
Агнеша обернулась и шикнула на нее.
— Тихо! Не слышишь разве?
Кася прислушалась.
Шумел ветер, мягко ворковала река, шелестели березы вокруг, в воде что-то плескалось — рыба, наверное, но ни пения лягушек, ни утиного кряканья, ни даже кукушки не было слышно. Тихое такое, нежное предвечерье. Кася вслушивалась в эту тишину, потому что Агнеша стояла рядом, напряженная, как оттянутая в сторону ветка.
— Поет…
И правда — где-то вдалеке послышалась будто бы песня, тихая, печальная такая. Слов было не разобрать, но девичий голос то приближался, то удалялся, как ветер его сносил в сторону.
Агнеша схватила Касю за руку, сжала запястье так крепко, что больно стало. Она смотрела вперед, закусывая губы, выискивая того, кто ходил за рекой в этот сумеречный час, и казалась то ли напуганной, то ли просто встревоженной.
— Агнеша, — сказала Кася ласково. — Пойдем.
Ей самой стало тревожно. И потому что сумерки все густели. И потому что голос этот за рекой так и манил за собой — прислушайся, подойди ближе, может, разберешь, о чем песня! И потому что поднимался над полями туман, полз вдоль берега, и месяц в небе стал ярче, блестел серебром.
И потому что Агнеша, бойкая Агнеша, которая была Касе как еще одна старшая сестра, стояла вот так, держалась за Касину руку, а рядом с ними свисала грустно березовая ветка с высохшими, пожухлыми, мертвыми листьями.
Иссохся Агнешин венок, расплелся и облетел. Плохая примета.
— Агнеша, — сказала Кася еще раз, и та, наконец, обернулась.
В сумерках не было видно ни покрасневшего носа, ни мокрых от слез щек, но Кася поняла, что подруга плачет.
— Ох…
Она обняла Агнешу, не зная, что сказать, и почувствовала, как сквозь ткань на плечо льются горячие слезы.