Страница 16 из 164
Бабушка Богуслава говорила, что мертвый может встать, если жизнь до конца не прожил или если совершил что-то, за что маяться ему, пока сам себя не простит. Кася ни в упырей, ни в ходячих покойников особо не верила — никто, кого она знала, их не видел сам, только слышал, как кто-то встречал. А такому, учил Касю батюшка, верить не следует. Вот если встретит разок, тогда и будет бояться.
Аника-Вельгемина же становилась все бледнее и бледнее.
— Что? — спросила Кася, подняв бровь. — Не водятся у вас такие? Может, их волки зимой растаскивают по кусочкам и прячут в разбойничьем логове?
Аника-Вельгемина, наверное, представила себе что-то такое, например, волка, тянущего чью-то ногу через лесную тропу. Потому она, наверное, и вздрогнула, когда рядом с ними вдруг оказался Богдан.
Кася тоже вздрогнула.
— Здравствуйте, госпожа Катаржина, — сказал Богдан с лихой усмешкой и поклонился ей — низко, даже шапку с головы стянул и вырвались из-под нее непослушные русые вихры. — И вы здравствуйте, панна Аника-Вельгемина. Надеюсь, гостится вам у нас радостно и сытно.
Анике-Вельгемина посмотрела как бы сквозь него и задрала нос. Негоже было, видимо, благородным паннам с простыми парнями здороваться, вот и молчала, будто воды в рот набрала.
Он же поклонился ей, но не так низко, как перед Касей, и смотрел на панну с любопытством, щурился от яркого солнышка.
Богдан был в отцовском кафтане, том самом, в котором Оксана выходила встречать Касю. На щеках его пробилась щетина. Шрам, рассекающий бровь, был темным еще рубцом. Заживал, пусть и медленно, скоро начнет выцветать до белесой ниточки. Навсегда Касина метка останется у Богдана на лице.
Сейчас, при свете дня, Кася разглядела, что глаза у ее суженого зеленые, как болотная тина почти. И ресницы угольные почти, густые. И усы с бородой темнее рыжевато-русых густых волос. И когда он ухмыляется, поднимается верхняя губа, а под ней — белые ровные зубы.
— И ты здравствуй, Богдан, — сказала Кася, стараясь, чтобы голос звучал строго, как у матушки, когда там общалась с отцовскими приказчиками и посыльными.
Кася распрямила плечи, вытянула шею, заставила себя не скрещивать руки на груди.
— Иду мимо, — Богдан наклонил голову к плечу — на том плече он держал полупустой, латаный мешок, завязанный грубой веревкой. — А тут — голосок знакомый. Дай, послушаю, думаю…
— Послушал?
— А то! Опять себе на беду! Кто же знал, что девки нынче не женихов обсуждают, а разбойников и страшилищ из дедовских баек? — он подмигнул Касе. — Я-то могу еще рассказать, если надобно, только попросите!
И снова посмотрел на Анику-Вельгемину, а та смотрела на реку, стояла себе вполоборота, из-под меховой шапки блекло-золотая прядь виднелась, на бледных щеках румянец — что отблеск солнца закатного на снегу.
— Вы на гуляния идете, госпожа Катаржина? — спросил Богдан вдруг.
— Идем, — сказала Кася. — Завтра и идем.
— Ну, значит, увидимся! — он вернул свою шапку на место, приладил, чтобы сидела ровно, и снова поклонился. — До завтрашнего, значит, панна Аника-Вельгемина.
Та его даже взглядом не удостоила, а Богдан подмигнул Касе ушел дальше по каким-то своим делам, и вот Кася как стояла, сжимая кулачки, так и осталась стоять.
И дыхание перехватило, будто морозного воздуха вдохнула.
— Кто это был, панна Катаржина, и почему он смел так себя с вами вести? — голосок Аники-Вельгемины звучал возмущенно, как стрекот пойманной в ладонь маленькой птички.
Кася откашлялась, а потом только ответила, вспоминая все, чему учила ее матушка:
— Мы в Старореченске люди простые, панна Аника-Вельгемина, вытанцовывать друг перед другом не привыкли. А был это Богдан, знакомый наш, его родителей моя матушка хорошо знает.
Аника-Вельгемина выглядела удивленной, будто бы ей в лицо мокрой тряпкой прилетело, но не сказала ничего. Только пожаловалась, что замерзла — еще бы, в своем-то тоненьком шерстяном платье с одним только подъюбником, и они с Касей развернулись и пошли искать нянек.
II
На следующий день Кася посмотрела на Анику-Вельгемину и, взяв ее за руку, утянула за собой в девичью спальню.
— Пойдем, — сказала она. — Оденем тебя по-нашему.
Няньки думали повозмущаться, но Ясна ласково и твердо увела их пить чай с пирогами.
Аника-Вельгемина была тоньше Каси, а без платья так вообще тощая, как в голодный год родилась. В ход пошли старые юбки, одна на другую, чтобы теплее и чтобы не болталось Касино платье на гостье, как мешок. Жалко не было — Томаш дочерям на одежду не скупился, а дочери рукодельничали умело, в основном Мила, так что нашлось для Аники-Вельгемины все, и поясок на талию, и теплая накидка под ее кроличью шубку. И бус три нитки — даже под цвет глаз ее нашлись, полупрозрачные, блестящие. И платок. Новый свой, алый, Кася пожалела, сама его носила и любила очень, так что достался Анике-Вельгемине старый Маржанкин белый платочек с голубыми узорами — что ледяные цветы на окне.
Она посмотрела на себя в зеркальце, потрогала тонкую ленточку, которую Кася вплела ей в косу — жиденькая вышла, волосы тонкие у благородной панны, мягкие, будто детские.
— Матушка бы не одобрила этот маскерад…
— А у нас, — сказала Кася, заломив бровь. — Так принято. Чтобы на праздники наряжаться. Скажете вашей матушке, что нам правила гостеприимства запрещают гостей без веселья оставлять.
Аника-Вельгемина захихикала, прикрыв рот ладошкой, а потом и засмеялась, громко, искристо, будто вдруг жизнь в ней проклюнулась сквозь воспитание, и Кася рассмеялась вместе с ней.
Няньки, конечно, поохали, поворчали, но Софья на них шикнула и ласково сказала то же, что и Кася. И добавила:
— И так теплее будет, а то весь день на воздухе гулять. Вон, морозец с утра ударил!
Она погладила Касю по голове, и стало от этого на душе легко и светло.
Все правильно, дочка, делаешь.
Мороз и правда ночью был, на деревянном настиле нарос тонкий ледовый слой, его не везде успели сбить, так что идти пришлось осторожно. Пахло в воздухе дымом и выпечкой, хорошо так, от ярмарочных рядов еще жареным тестом тянуло и теплым маслом.