Страница 15 из 164
Кася подумала, что Аника-Вельгемина утомилась от прогулки: гуляли они и правда долго, там музыкантов послушали, тут украшения поразглядывали, панна даже купила себе что-то, потом от нянек побегали, чтобы не докучали. Ужасно утомительно, если подумать, а день только начался. Кася бы еще гуляла и гуляла, раз других забот на праздничной неделе бог не послал, с горки бы покаталась, но кто знает, как там у благородных панн все устроено? Вон, подморозило сегодня, аж снег скрипит! Вдруг устала гостья по такому морозу ходить и надо ей полежать на пуховой перине, пока тетушки-нянюшки вокруг бегают с медовой коврижкой и ягодным взваром?
— Нет, я не… Ах, — Аника-Вельгемина вздохнула и приложила руку ко лбу. — Панна Катаржина, я утомилась от другого! Не от нашей прогулки. Пойдемте дальше! Быстрее, хочу к реке! Вы вчера говорили мне, что там очень красивый вид!
Теперь она схватила Касю за руку и потащила за собой. И вот они шли, петляли по улицам, уходя все ближе и ближе к реке, потому что благородной панне вздумалось вдруг посмотреть на замерзшую воду.
Они замерли у деревянных мостков, и Аника-Вельгемина поставила на них локти и подперла голову ладонью. Она смотрела вдаль, туда, где посреди льда виднелась черная полоса воды, длинная полынья, и лицо Аники-Вельгемины было такое несчастное, что Кася даже передумала ехидничать.
— Простор такой…
— Мы вон там вчера на мельнице были, — Кася махнула рукой влево. — А вон там дальше — дорога на Торжок. Летом тут лодки ходят, лес раньше сплавляли, но река неудобная. Дальше за рекой у нас тоже люди живут, но считается, что это уже не город. А вон за тем холмом приток с омутами, там два года назад рыбак один утонул, говорят, пьяный был, так его вынесло к городской пристани ближе к осени…
— Ужас какой, — Аника-Вельгемина всплеснула руками.
Кася подумала, что стоит, наверное, рассказать что-то повеселее.
— А у вас в прорубях зимой купаются? — спросила она.
— Нет, что вы, зачем так делать? — Аника-Вельгемина удивленно вскинула брови, но тут же улыбнулась, мягко, будто бы ребенку: — Ах, да, мне говорили, что есть тут такой обычай. Нет, мы так не делаем. Еще и прилюдно одежды снимать…
— И летом в речке не купаетесь?
На лице Аники-Вельгемины такое возмущение отразилось, что Касе стыдно стало: как она могла подумать, что благородная панна голышом в реку полезет, ножкой своей белой в самый ил?!
— Нет, панна Катаржина, не купаемся. Моя матушка считает, что купание в водоемах вредно, а тело лучше протирать губкой с уксусной водой.
Матушка у нее была чужестранка, из дальних западных земель, в нее Аника-Вельгемина и пошла: тонюсенькая, белокожая, беловласая, глаза эти прозрачные, здоровье хрупкое, как наст, от того над ней так трясутся. Кася это слышала от родителей, пока под дверью стояла.
— И в баню не ходите?
Возмущение сменилось ужасом. Аника-Вельгемина глазищи свои широко раскрыла, моргнула медленно. Бледные губы дрогнули.
— В бане страшно! Темно, жарко, душно!
Кася в этом страшного ничего не видела, но вспомнила вдруг рассказы про тех, кто по дурости заглянул в баню заполночь. И про пожары вспомнила, один она даже видела давно-давно в детстве: сгорела баня за три улицы от их дома, и хорошо, что осенью то случилось, а не летом, потушили, прежде, чем на соседей огонь перекинулся. Вот то было куда страшнее и банника, и обдерихи.
— Так надо уметь топить, — сказала она, думая о том, что глупость и нерасторопность людская всему виной, а не выдуманная нечисть. — Матушка наша, Софья, не умеет, а тетка Ясна…
И пошла рассказывать и про огонь, и про веники, и про людей, задушенных банником, тоже. И про пожар.
Аника-Вельгемина слушала ее с очень вежливым лицом. Глаза были полуприкрыты, губы сжаты, брови приподняты, и еще она кивала или качала головой, то и дело бросая взгляд на реку ли, на дорогу, куда-то за Касину спину. Было от этого неприятно, так и хотелось выкинуть что-нибудь этакое, злое.
Вместо этого Кася просто замолчала.
Здесь, вдали от площади, было почти безлюдно. Кто-то ходил в отдалении, тащил за собой санки, груженые хворостом или дровами, нес курицу подмышкой, ведра с водой. Кто-то бесцельно гулял, заглядывая за заборы. Если смотреть на реку и за реку — глаза резало от снежной белизны. И небо было такое синее-синее, уже совсем весеннее, безоблачное, ясное. И слышно было, как ветер свистит.
— Там, откуда я, таких просторов нет, — сказала вдруг Аника-Вельгемина.
Смотрела она вдаль и не было на ее лице всей это приторной, раздражающей вежливости. Только та вон печаль, мелькнувшая в начале.
— У батюшки большой дом, сам город каменный, улицы узкие, а за стеной поля, а за полями — лес да болота. Речки у нас темные, узкие, пахнут тиной. И есть гора, но на ту гору нельзя подниматься.
— Почему?
— Если не звери сожрут, так разбойники поймают, — Аника-Вельгемина посмотрела в ее сторону лениво. Сказала — что отмахнулась. — Там старая башня сгорела, и в ней лихие люди жить любят. А батюшка охотится, и на них, и на волков.
А ее, значит, не выпускают из дома, поняла Кася, и сидит себе благородная панна у себя в светелке, умные книжки читает, а вокруг — каменные стены и большой город. Больше, чем Старореченск. Больше, чем Торжок. И весь из камня. Кася каменные дома видела, но представить себе целый такой город не могла.
— Холодно в каменном доме жить, наверное.
— У вас холоднее. И страшно. По ночам лежу и слышу, как под крышей кто-то ходит.
— Мыши по чердаку бегают.
— Топают, как человек, — Аника-Вельгемина вздрогнула. — И ухает что-то.
— Сова, наверное. Они, бывает, селятся в домах.
— И ветер вчера был страшный. А утром я слышала, как собаки на кого-то лаяли.
— Так они всегда…
— И что-то подвывало так, коротко, как человек кричит.
Кася хотела сказать, что то, должно быть, лиса лаяла. Но Аника-Вельгемина отвела взгляд:
— Крикнет — и собаки сразу заходятся. Жутко так.
— Может, упырь? — спросила Кася буднично. — Рано они, обычно лезут, как снег сойдет.
Глаза у Аники-Вельгемины стали совсем круглыми.
— К-к-кто?
— Мертвецы-беспокойники, — Касе много стоило не улыбаться. — Проклятые в посмертии. Спят они зимой, под снегом им тепло, а как весна приходит, так просыпаются и маются. Тяжело им на этом свете, мертвым-то, холодно и тоскливо, вот и тянутся к живым.